Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Нацбестовские рецензии-20

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-20
I'm so ugly, that's okay, 'cause so are you
(Владимир Козлов «Lithium»)

1995 г., Санкт-Петербург. Девушка Оля, работница музыкального магазина, уставшая от совместного житья с родителями, встречает Влада, лидера группы «Lithium». Вскоре Влада жестко кидает музыкант, свалив на него пропажу рюкзака с героином, и Питер новоиспеченной паре приходится покинуть. В Москве Оле удается устроиться в рекорд-компанию второго эшелона, выпускающую всякий шлак вроде ушедших в тираж советских эстрадников, криминального шансонье Сени Злотникова или певицы-фонограмщицы Инги. Надежда пристроить туда записи своего парня не оправдывается – главным образом из-за максимализма и упертости последнего. На фоне концертов в полупустых клубах, убогой обстановки съемного жилья и особенностей нового звукозаписывающего бизнеса герои расстаются, чтобы каждый по-своему продолжить свое движение к печальной развязке.
Владимир Козлов начинал в начале 2000-х, условно говоря, как «новый реалист», дебютировав во всех смыслах яркой (тот, кто видел ее обложку, не сможет забыть ее уже никогда) книгой «Гопники» о маргиналах с родного ему рабочего района Могилева. После нескольких произведений, продолживших тему позднесоветского и постсоветского городского уныния, увиденного глазами наблюдательного, но уже хронически уставшего от повседневности молодого героя, автор начал экспериментировать с жанровой литературой и остросюжетными построениями, а также параллельно занялся независимым малобюджетным кинематографом. В романе «Lithium» кинематографическое мышление самым прямым образом влияет на компоновку текста – он выстроен как череда коротких главок-сцен, события в которых резки, жестки и гипертрофированы. На концертах происходит трэш и мордобой, винтовые наркоманы едят собак и режут друг друга, современный поэт обсцыкается на собственном выступлении, на рейве сотурудники службы правопорядка валят обдолбанных посетителей на пол («Охуенно! – сказал чувак позали нас. – такой и должна быть настоящая рейв-пати. Съесть кислоту, поплясать, а потом чтобы ОМОН приехал, но до нас не доебешься, мы уже все съели»). Режиссер-клипмейкер нюхает кокаин, журналист на пресс-конференции мочится в угол, певица-фонограмщица устраивает драку на телевидении, кавказские отморозки с ножом пытаются гопстопить главного героя – Козлов воспроизводит в тексте, кажется, все возможные штампованные и сложившиеся в современной культуре представления о жизни в «лихие девяностые», доводя их до предельного градуса абсурда. По аналогии с причудливой и разветвленной терминологией «эксплуатационного кино» (трэш-фильмы, «паразитирующие» на одной или нескольких популярных тематиках) эту книгу можно охарактеризовать как «90-sxplotation fiction». Явным источником вдохновения для автора являлись, кроме всеобщего планового приступа ностальгии по событиям двацатилетней давности (и, соответственно, повального увлечения эстетикой 1990-х поколением, которое уже не застало это время), вышедшие в последние несколько лет документальные фильмы о независимой музыкальной сцене тех лет, а также нонфикшен-книги «Песни в пустоту» и «Формейшен: история одной сцены». Байки из последних напрямую перекочевали в «Lithium» – питерский андеграундный клуб и его арт-директор срисованы с рассказов очевидцев о Севе Гаккеле и «Там-таме», а московский маргинальный музыкант Толик Ушаков воспроизводит сложившийся апокрифический образ лидера группы «Соломенные еноты» Бориса Усова.
Сквозь этот тарантиновский карнавал доведенных до предельной концентрации стереотипов и клише о девяностых проступает общее настроение всех книг Владимира Козлова – ощущение существования как безвыходного положения, свойственное еще пацану с могилевских окраин из его первых книг. Общая бытовая и жизненная неустроенность заставляет героев как-то шевелиться, но это происходит очень через силу – им и так понятно, что если что-то и изменится, то точно не для них. Влад забивает на свою жизнь, отговариваясь показной принципиальностью («Я скорей буду играть для двадцати человек, которые врубаются в мою музыку, чем для сотен случайных пассажиров, которым по херу, которые просто пришли подрыгаться, как на дискотеку»), Оля не менее неуклюже пытается встроиться в недружелюбную действительность – для обоих все это заканчивается плохо. Язык книги отличается фирменным для автора минимализмом – герои говорят короткими рублеными фразами, что вполне естественно как в обыденных бытовых, так и в жестких экстремальных ситуациях, окружающий ландшафт описан сдержанно и четко, а приметами времени выступают паленые бренды («рядом стопка аудиокассет и мыльница «Panasonix». На вбитом в стену гвозде висела потертая джинсовка. В другом углу стояла спортивная сумка, из нее торчали тряпки»). Серая действительность, где усталость и скука разлиты в воздухе, а наплевательское отношение ко всему превратилось в прожиточный минимум – основной герой книг Козлова, и «Lithium» не исключение, несмотря на обильно рассыпанные по тексту яркие сцены насилия и просто бытового трэша.
Это роман, в хорошем смысле, «на любителя» – для тех, кто в состоянии понять художественную условность происходящего в нем экшена (оказалось, что некоторые другие рецензенты рассматривают его как достоверное и документальное отражение эпохи), для тех, кто не отмахивается от изображения неприглядностей с возгласом «чернуха!», для тех, кому скупой и лаконичный (что вовсе не значит примитивный) слог ближе классической или авангардной сложносочиненной литературщины. Владимир Козлов давно занял параллельную и в каком-то смысле аутсайдерскую позицию по отношению к остальному современному российскому писательскому процессу, и уже эта способность не изменять ей в течение долгих лет не может не вызывать уважения.

Нацбестовские рецензии-6

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-6
Дедушкин Моцарт
(Нина Дашевская "День числа Пи")

В этой книге, рекомендованной издательством «Самокат» подросткам среднего и старшего возраста, столько доброго, светлого и позитивного в сочетании с возвышенным, что хочется немедленно совершить какую-нибудь неприличную выходку. Например, изрисовать поля непристойными частями тела, а еще лучше подписать всем героям погремухи запрещенными в школе, но все равно широко распространенными словами. Только после такого апгрейда она сможет представлять интерес для рекомендуемой аудиториии.
Подросток по имени Лев является малолетним гением по целому ряду позиций: он выдающийся математик, непредсказуемыми способами решает все олимпиадные варианты и пытается поверять алгеброй гармонию, так как он к тому же гениальный музыкант-мыслитель с абсолютным слухом, который вдобавок оказался цветным, как у Скрябина, только на свой лад:
«Но что делать с тем, что у меня свои цвета для звука?..(...) У меня будет своя система; другие люди её не будут знать. Но будут ощущать, что она есть. (...) Система звуков, не похожая ни на что. Не тональность, не додекафония. Что это может быть?»
12-летний гений даже в быту мыслит исключительно музыкально-математическими категориями, обладает энциклопедическими знаниями, помогает по хозяйству бабушке и дедушке и моет посуду по алгоритму. Вот примерный ход его рассуждений в свободное от других полезных дел время, а его достаточно, так как школу ему разрешено прогуливать – не то как гению, не то по причине «странности» («Ты умный. Но какой-то странный»): «мажор и минор, тоника-субдоминанта-доминанта. Кажется, что сложно, но на самом деле это цифры. Тоника на первой, субдоминанта на четвёртой, доминанта на пятой(...)»
«Шёнберг отменил тональность. Ну, то есть для себя; остальные-то как хотят. Отменил, но придумал ещё более жёсткую систему. Я начал говорить — и сам не заметил, что хожу по всему классу, размахиваю руками и говорю, говорю: про звуки и цвет, про вот эти связи, про Набокова и Скрябина, про Рому, про фракталы…»
Читать не только модно, но и полезно: вот картотека гипотетического юного читателя пополнилась мало того, что музыкальной спецтерминологией, но и словом «фракталы».
Слово «странный» в отношении персонажа является ключевым: а как же, с точки зрения окружающих гений и должен быть странным, кто бы с этим спорил - это отработанный избитый штамп.
«В чём вот я странный? Никак не могу понять (...) То, что в музыке казалось странным, потом становилось классикой. Если бы никто не писал странной музыки — музыки бы, может, вообще не было (...)».
Ко всему этому прилагается полный комплект из набора «юный гений»:
1) Рассеянность: «Лёвка! Ну что ты за человек, кто же вилкой суп ест!».
Не до мелочей, когда все мысли парят в высших сферах;
2) Небрежение внешним видом: в гардеробе всего одни штаны, а поход за новыми в магазин это «как зуб вырвать»;
3) Чморение в школе (но не так чтобы очень: лайтовый буллинг, всякой жести здесь не место):
«Придурок, — говорит Комлев. Я этого не слышу.
— Псих! (...) Это всё ничего не значит. Мне главное, чтобы только он не сказал одно слово».
Вот это уже интересно. Что это может быть за слово, которое невозможно произнести вслух в школьной перепалке? Мы точно знаем, что не бывает таких слов, но сейчас нам дадут намек, и читатель от стыда закроет лицо руками:
«Это слово похоже на птицу, на «удода». Только вторая буква — «р». Я не могу его написать, не могу его слышать. Это какой-то взрыв фиолетового и коричневого цветов (...)».
4) страдания юного Вертера:
«Соня не ответила. Ей что, совсем неинтересно? Я бросил записывать мелодию её лица (...)»
Правда, тут дама сердца быстро спохватывается, ведь гения по-любому нельзя упускать:
«Прости меня, Лёва. Напиши мне ещё про фракталы, это очень интересно».
Школьный психолог проводит тест-опрос на тему «что вы любите», и здесь юный гений тоже достойно держит марку:
«Цвет старого кирпича
Дорийский минор
Слова из нечётного количества букв
Числа 23 и 79
Фракталы
Ролики
Числа Фибоначчи
Вторую низкую ступень в мажоре (неаполитанский аккорд)» и т. д.
Кого как, а меня как читателя длительное общение с таким персонажем сильно напрягает. Я бы даже сказала, вымораживает, хотя такое плохое слово, теперь уже наоборот, отсутствует в авторской картотеке.
Хоть бы немного отвлечься на других персонажей, более приземленных что ли: нельзя же все время парить в разреженных горних высях. Не тут-то было. Гибрид Перельмана с Моцартом проживает с бабушкой и дедушкой по фамилии Дедушкины (подобный неймдропинг – тяжелое наследие позитивного книжного олдскула времен СССР: там в нескольких книгах разных авторов фигурируют персонажи с говорящими фамилиями Солнышкин и Ивушкин, призванные выражать детишкам радостный советский позитивчик). И вот бабушка со счастливой фамилией Дедушкина (пятьдесят лет в брачном союзе) «совершенно отдельно, в чистоте и тишине сварит себе кофе и будет слушать Шуберта, без нас. Мы очень разные, в нашей семье у всех свои странности. Дедушка любит книги. А бабушка любит музыку (...) Время после обеда и посуды – бабушкино личное. С ней нельзя разговаривать, ни о чём спрашивать, шуметь. Такое правило: она слушает музыку. Всё. Я редко встречал людей, кто умел бы так слушать».
А вот переписка с подружкой, по всей видимости, в электронной почте: в книге для детей говорить про соцсети не следует, здесь нужны только положительные примеры, а соцсети кишат синими китами, зелеными слониками, всякими яоями и другим непонятным злом (впрочем, в интервью автор вполне адекватно отвечает на все вопросы, в том числе и о соцсетях). Так что учащиеся в меру, без фанатизма и только после выполненных уроков могут получить свой дозволенный компьютерный легалайз в виде обмена информацией по домашним заданиям и вежливых разговоров об искусстве:
«В общем, сначала я ей отвечал только «спасибо». А потом стал рассказывать – какие аккорды на гитаре какого цвета. Как я перебираю эти аккорды и будто вижу наложение разных цветов: будто в тёмном зале большие квадраты лимонного цвета, потом тёмно-гранатовые треугольники, и всё это будто грубой гуашью прямо на стене. Соня сказала – есть такой художник, Мондриан. Я нашёл в интернете – да, очень похоже».
А еще есть такой писатель, Нодар Думбадзе, – как выкрикнул невпопад один задремавший студент на спецкурсе по латыни.
Здесь даже гопник, который чморит гения и знает то самое слово, которое нельзя вслух произнести (вы, наверное, уже догадались, что это слово «урод») и сам без пяти минут гений:
«Он же ты не знаешь, какой. Он стихи любит начала двадцатого века, я и поэтов не знаю таких. И на виолончели играет».
Вскоре выясняется, что он еще и стихи пишет:
«Меня немного знобит. То ли заболеваю, то ли… Раньше у меня так стихи начинались: вот так потряхивает слегка, а потом раз – и пошли слова».
Во второй части книги под названием «Сальери», которая посвящена уже лично ему, он ведет беседы с учительницей музыки о Шуберте и Шостаковиче и совершает ряд поступков, достойных поощрения в стенгазете, если бы таковая могла проникнуть в новую реальность, черты которой также присутствуют здесь весьма условно. Кажется, будто это ремейк советской книги о том, какими должны быть учащиеся в идеале, чтобы служить положительным примером для всяких Отморозей, которым, собственно, это все глубоко по барабану, потому что они не читают книжек.
Первый гений, Лева, в смысле Моцарт, там тоже появится, но уже на вторых ролях и, конечно же, для того, чтобы победила дружба.
Трудно не захлебнуться в этом море позитива, но попробуем выплыть туда, откуда начался заплыв.
В отношении главного героя есть тайна, покрытая мраком, тут читатель может строить свои варианты. Но она не составляет интриги, потому что эта ветвь засыхает и отваливается в самом начале:
«Дедушка нашёл меня в аэропорту, он должен был лететь в Прагу на какую-то конференцию. И там, в аэропорту, обнаружился я, совершенно один. Я знал, что меня зовут Лёва Иноземцев, и что папу зовут Саша, а маму Аня. И что мы живём в девятиэтажном доме на последнем этаже. Больше я ничего не знал; и о моей старой жизни до сих пор ничего не известно. Меня объявляли по радио, а потом даже по телевизору показывали мою фотографию. (...) Хотя бабушка иногда говорит, что меня просто подбросили инопланетяне».
Главное не это. Позитив рулит миром. Добро побеждает зло. Мир не без добрых людей. Верь в добро. Побеждает дружба. Шостакович не отменяет Шуберта. Физики измеряют звук в герцах, а история движется по спирали. Налицо все признаки «интеллектуальной» литературы для детей. И в этом нет ничего хорошего. Во-первых, потому, что это, прежде всего, очень скучно. Громко артикулированные познавательные морально-нравственные стереотипы звучат в книге, где основным фоном является музыкальная тема, фальшиво. Любой музыкант понимает, что это значит, когда играют и поют мимо нот.
«Ему нужен кто-то, Кирилл. Для связи с миром. Проводник. Понимаешь? Он умный, интересный, но у него…у него другая операционная система. Нужен адаптер».
«Я думаю, скоро появятся новые люди. Им не нужно будет ни с кем воевать, это отвалится, как хвост. Может, ты такой человек. Тебе же неинтересно драться, а интересно число „пи“. И мой дедушка — точно такой, новый человек».
Такие книги как не про подростков, так и не для подростков. Ничего общего с мышлением и речью конца второго десятилетия 21 века подобные душеспасительные разговоры не имеют. Это как сусальные открытки со слащавым сюжетом, где холеные розовые детишки пухлыми ручками друг другу протягивают корзинки с гостинцами.
«Позитивчик» сегодня востребован. На него имеется бесспорный социальный запрос, недаром массовые книжные сети ломятся от такой литературы, а книжные издательства, которые специализируются на ней, если не процветают, то, во всяком случае, функционируют. Ее направленность сегодня удачно рифмуется с общим позитивно ориентированным мейнстримом независимых от государственных стандартов альтернативных форм образования. Эти инициативы надо только приветствовать. Однако такой бесконфликтный и всех устраивающий продукт, не являясь носителем уникального личного опыта, работает не на преодоление, а на тиражирование надоевших стереотипов. Он, можно сказать, наследует конвенциональные этические штампы пятидесятилетней давности, а главное, его гладкая обтекаемость никого не задевает и не оскорбляет, потому что являет собой привычные стандарты безопасной и беспроблемной воспитательной литературы. Потому этические клише морального кодекса современного подростка, воспроизводимые по проверенным лекалам социально одобряемой риторики, ничем особо не отличаются от морального кодекса юного пионера.
Именно посредственная массовая советская литература своей полезной и калорийной манной кашей вскормила формацию граждан, которая гордо именовала себя «читающим народом», а теперь сидит в «Одноклассниках», в лучшем случае почитывая рецепты нажористых блюд и самодеятельные сентиментальные стишки, а в худшем – собачась между собой почем зря не щадя живота своего. Потому что это миф, что «добрые» книги учат добру, а «вредные», с точки зрения обывателя, порождают порок. И возлагать на книгу миссию по производству добра бессмысленно, а еще бессмысленнее бросаться эту миссию исполнять. Так что писать книги для подростков, наполненные гуманистическим пафосом – это все равно что лежа пи́сать в бутылку с узким горлом – вероятность попадания в цель примерно одинаковая, даже если это делать под музыку Скрябина.
Книги, адресованные детскому и юношескому возрасту (а точнее, родителям школьников) появляются в длинных списках «Нацбеста» не в первый раз – и я не могу вспомнить ни одного случая, когда это было бы уместно и опыт прочтения можно было бы назвать положительным. Как я уже писала в одной из своих рецензий сезона восьмилетней давности, «я готова считать, что детство – это не всегда и не только «приколоченные к полу деревянные игрушки». Но вот принять как должное банальность и штампованность таких произведений и сегодня совершенно не готова, как и не готова понять, зачем номинировать их на данную премию при наличии огромного количества специализированных конкурсов «детской» литературы.

Самовыпил

Продолжаю выкладывать тексты, вошедшие в антологию "Русская поэтическая речь".

САМОВЫПИЛ

1) ЗАТО

Прекрасен город детства номерной,
в пробирке выращенный атомной войной,
ураново-графитный и тоннельный.
А вот и я, мальчонка заводной,
стою с сестрой на горке ледяной.
Нам рев реактора был песней колыбельной.
Я мог будильник тупо выкинуть в пухто,
тогда моя сестра осталась бы живой.
Она бы проспала, как школу, свой флэшмоб.
Теперь наш округ с гордым именем ЗАТО
ее отрезанной гордится головой.
В спортзале на столе стоит закрытый гроб.
Ты знала несколько в обход секретных троп.
За сквер Гагарина пошла, за «егозу»,
за предприятие «Электрохимприбор», –
что развалилось как гигантский изотоп, –
и за контрольную шагнула полосу.
Ты это сделала, я думаю, на спор.
Такой бетонный был у города забор,
что аж иметь хотелось крылья за спиной.
Особенно, когда занюхаешь бензин,
или другой какой случится перебор.
А выражению «за каменной стеной»
нас научил сожитель матери, грузин.
Теперь моя сестра Валерия, Лерон –
не просто Лера, блин, Холера: все ЗАТО
идет с цветами, свечи жжет и пьет до дна.
Присутствует ОМОН на месте похорон,
и голову ее несут на палке, и хуй кто
нам скажет, что у нас отсталая страна.

2) Вайп

Мать, провожая в путь, наказала
не курить, не пить, не плясать запрещенный тверк.
– А не знаешь, куда забрела, где бродишь – иди к вокзалу:
там будет написано – Петербург или Кёнигсберг.
Я ушла в ноябре, но в кедах на босу ногу.
Это такая мода: если в носках, то лох.
Поначалу было немного боязно, одиноко –
но постепенно внутренний холод и страх заглох.
Я хотела сниматься в кино, быть моделью, участвовать в шоу «Голос».
Но мое имя пугало до смерти всех и всегда.
Я себя называю Лера. И у меня есть бонус:
зеленая виза во все страны и города.
Трудно идти своим ходом без «Яндекс-карты».
Шла в Москву или, в крайнем случае, в Петербург.
Но оказалась в Восточной Пруссии, родина Канта.
Слово «Кёнигсберг» на вокзале я не осилила: много букв.
Я ступаю на грязный лед в конверсах, адский холод.
Меня приветствует всякий сброд и городской оркестр.
За неделю мне надо полностью уничтожить город.
Это почетная миссия, легкий квест.
От меня нельзя откупиться талерами и кронами.
Я только выйду на свет – от меня взрывною волной
несутся слухи и страх наряду с холерными вибрионами,
то есть весь этот праздник, который всегда со мной.
Так что просьба любить и жаловать. Я холера.
Вот захожу в кабак, и меня там никто не ждет.
Этот уровень я пройду и найду себе кавалера.
И всю правду ему скажу, он обнимет и все поймет.
По периметру карантин – в караулах, штыках, кордонах.
А в пивняках аншлаг: просто пир во время чумы.
Вон сидят бургомистр и Кант в респираторах, как в гондонах.
Подойду, попрошу у них хоть немного ума взаймы.
Каждый мой шаг и звук означают гибель.
Это чует каждая тварь – даже крыса и таракан.
Пролетел с фонарем в руках бургомистр Готлиб фон Гиппель,
серой мышью в подземный люк просочился Кант.
Я рванула было за ним в катакомбы и переходы,
но быстро слилась назад, чтобы сжечь за собой мосты.
И вот снова кругом одни полудурки и нищеброды
и другие прусские свиньи – то есть гопники и менты.
Надо будет их позабавить праздничным фаерболом
на радостях, что на всякую сволочь не повелась.
Хватит: год назад я запарилась с экс-нацболом:
пить не пил, но в быту оказался такая мразь.
Надо ль гриндить весь этот сброд – холуев, алкашей, задротов, –
истощаясь, как вечер в тень, выпадая в слепой азот,
прокачав, как отвальный шлак, человеческую породу,
ускользая в вокзальный дым, асептический креозот
и на щебень осев золой; пахнет шпалами, мчится гибель.
В тот же миг у меня внутри кто-то резко рванул стоп-кран, –
и случился всеобщий вайп под названием самовыпил.
И, подтаяв, крошился лед под ногами в такую рань.

3) Лайв

Как зомби движется толпа, и нет конца:
собес, бюджетники идут в концертный зал.
Там будет выступать певец-гермафродит.
Все в драповых пальто и шапках, без лица.
По телевизору кумир на днях сказал,
что скоро тоже он кого-нибудь родит,
как Пугачева двойню. – Путин наградит
своим портретом и папаху может дать
перед концертом – от казачьего полка.
– Ну, насчет этого, он, может, и пиздит,
что президент ему согласен сперму сдать,
а вот папаху дать – так то наверняка.
Вся будто склеена из серых лоскутов,
колышется людская хмурая река,
у входа в БКЗ грозя свернуться в тромб.
Все с транспарантами, с гирляндами цветов,
гигантского из листовой фанеры мудака
вздымают над толпой и тащат вшестером.
У нас на каждую голимую попсу
всегда аншлаг в культурном храме БКЗ.
Сегодня праздник, и народу полный зал.
А я в аквариуме, будто на весу,
смотрю на очередь у кассы буквой Z,
по дикой смеси смол я чувствую вокзал.
товарный поезд мое тело пощадил,
разрезав позвонки, как опытный хирург.
Я стала донором известного певца,
который страшен на лицо, как крокодил,
вертлявый андрогин, любимец всех старух,
а тело детское теперь, как у юнца.
Моя отдельная от тела голова
теперь помещена в сверкающий сосуд.
Стоят чиновники с родителями в ряд.
Звучат торжественные лживые слова,
в стеклянной призме дети голову несут,
и салютует юных воинов отряд.
Кусками толстый лед лежит со всех сторон,
а я ворочаюсь внутри, боясь задеть
глазными яблоками мерзлое стекло.
Певец-гермафродит ступает на перрон, и я его лицо пытаюсь разглядеть,
но в линзы видно лишь вокзальное табло.

июнь 2016

биография Глеба Цай и стихотворение "ТРАНЗИСТОР МАКФОЛ"

а вот биография персонажа по имени Глеб Цай:

Цай Глеб Николаевич.

Я родился в 1989 г. в Санкт-Петербурге. Школу не закончил, т. к. меня выгнали в 9-м классе. Но аттестат у меня есть – я его купил зачем-то (работал полгода монтажником вентиляционных систем, плюс еще родственники добавили). Но я зря это сделал, потому что он мне не пригодился – я все равно никуда не собирался поступать.
Всю жизнь пишу тексты, в лит. сообществах не состою и не собираюсь. Подлежу призыву: отсиживаюсь дома, где в основном качаю из Интернета музыку и фильмы, в метро не езжу, хожу только пешком.
Участвовал в поэтическом слэме в клубе «Place», получил одни двойки. Выступал на фестивале «Интерзона», получил приз – пузырь.
Пишу книгу про ад, в стихах, вношу свой посильный вклад в искусство апокалипсиса.
Спасибо за внимание, некоторые тексты прилагаются. Премию, если ее получу, использую на покупку военного билета.
Эту книгу я посвящаю своей музе, Саше Макфол, курсистке художественного училища. Ей 22 года, но она ни разу в жизни не видела хуй. И думает, что гашиш пускают по вене.




ТРАНЗИСТОР МАКФОЛ

Макфол – это целка: гибрид киберфауны
С какимнить ублюдком – по типу магвай.
Ее привезли в нашу школу для Даунов
На черной тачиле длиною в трамвай!

Все быдло сразу наружу повылезло:
Из нашего класса все эмо-гопницы
На фоне буржуйско-бандицкова выезда
Смотрелись, как чмошницы и уборщицы.
Они не привыкли к такой хуйне
И решыли подсуетицца, пока не поздно:
Повисли на всех чуваках, даже на мне,
И терлись об ногу своими пездами.

Зря старались: эту Макфол никто не хотел ебать.
Она оказалась полный собес
Хотя в «контакте» она выкладывала свои фотки, блядь,
Не только в лифтоне, но даже и без.
Но это было нихуя не пиздато.
Все зырили не на титьки, а в основном на фон.
Типа, какая, кроме тачилы, насосанная хата,
Посреди которой, как дура, topless сидит Макфол.
Она успела очень быстро всем надоесть.
Через неделю к ней у всех угас интерес,
Всех занимало другое: секс, наркота и жесть.
Макфол туда не вписалась: она была олд скул и собес.
Она уважала оперы и балеты,
Бардов, Битлз, Высоцкова и правительство
Я, спиздив денег, в Мариинский театр купил билеты
И предлОжыл Макфол культурно увидецца.

После Лебединого Озера я ее оттащил в кусты,
Где она, не особо парясь, мне показала – стоя.
А там, как я и думал, вместо пизды
Был транзистор – приемник времен застоя.
У моей прабабушки был такой,
Назывался ВЭФ. Я его накручивал,
А оттуда раздавался какой-то нойз и вой
С тех пор ничего не слыхал я круче!

Я вспомнил децтво: подпиздил ближе, нашел реле
И попытался найти правильную волну.
Но батарейки транзистора оказались блядь на нуле
Не давая войти на нужную глубину.
Нихуясе какое палево и хуйня –
А где же битловская песня: УЕСТЕРДАУ?
Или – это святое – УТРО ТРУДНОГО ДНЯ?
Значит, я – урод, лошара и технодаун.
Я уже понял, что ебацца с Макфол – это хуевый трип,
Который был поддудонен мне, как лоху.
Ведь в транзисторах ВЭФ, тех самых, что ловят Битлз,
Вообще нет дырки, куда можно совать свой хуй.

УПЫРЬ

УПЫРЬ

В клубе А2 на концерте Леня Федоров в жало –
В смысле один – без Волкова и без «Аукцыона» –
Я каких-то паленых ДОБов опять сожрала:
Сраный А2 расперло до размеров стадиона.
Зырю: за стОлом, где Леня хавал,
Сидит какой-то дед, и он – пиздец – не жывой.
Все жрут, а он – весь зеленый – не хавает, не бухает,
Сидит и слегка поводит мертвою головой.
Я говорю чуваку, что рядом, по типу: – парень!
Зырь, какой дед рядом с Леней сидит – упырь!
А он такой: – А чево типа тебя эта тема парит?
Тут старЫх до жопы – вокруг позырь.
Было сильно видно, что это не какой-нить бомж и колдырь,
А в натуре покойник приперся в А2.
То есть это даже не труп, а именно что – упырь:
С него сыпались черви и свисала кладбищенская ботва.
Я поняла, что это М. Е. Салтыков-Щедрин:
Из могилы сам себя эксгумировал,
Двери гроба, выражаясь возвышенно, отворил
И припиздил сюда – на концерт моева кумира.
Меня поразило точное портретное сходство:
Его харю я видела в учебнике по литре.
Я ему на лбу рисовала хуй, но не для уродства,
А чтоб децл абгрейдить его портрет.
На меня орал завуч, закрывая лицо руками,
А моя бабка меня отпиздила скалкою по башке.
Я ушла из дома, затусив с чуваками,
С которыми мы спидАми закидывались: то по вене, то по кишке.
Потому что через ноздрю уже ничего не штырило:
Весь прибалтийский кокс был тоже тогда – гавно, –
Все было фуфел, шляпа и нашатырево
Я торчала на всем и бухала водяру, спирт и вино.
Бля, а че он сюда припиздил, в чем бонус? –
Но тут Леня уже вылез на сцену наконец.
Его идиотский шаманский голос
Меня сильно впирает, это мой любимый певец.
Леня в жало пизже, чем с Волковым: все сосут.
Я села на пол; рядом перлись всякие твари.
Тупые уроды держали за ухо тупых сук,
Все дружно виляли жопами, подпевали.
Но писатель блядь, Салтыков-Щедрин,
Самоэксгумировавшийся нарко-труп,
Продолжал пролонгировать личный трип:
Рядом встал и, игноря толпу вокруг,
Расстегнул штаны и свой старческий хуй достал,
То есть устроил акт некро-эксгибиционизма.
Вот для чего он сюда свой трупак доставил.
Это было галимо и верх цынизма.
Он в таком виде вылез на сцену и всем сказал,
Что двери А2 заварены и что Леня поет хуево,
И пока все не здохли, он долго, дроча, читал
Свой самый ебучий роман «Господа Головлевы».

ГОТИКА (HOCICO)

ГОТИКА (HOCICO)


Мексиканская группа Осико играет не самбу и кукарачу,
А жесткий пост-индастриал – электронную жесть
Я думала, что че-нибудь себе расхуячу,
Когда на них в Плэйс стремилась пролезть
Подобную музыку все, кто не лох, слушают в колесе:
Амфетамины, трава и всякая синька -чмо здесь не катит
А я перед этим, срубив бабосов, затарив колес на все,
Два сожрала в сортире и стала ждать, когда на меня покатит.
Я была на два рыла со своим чуваком.
Зырю: его уже сильно вштырило и расперло.
Тут завопили фрики, я вылезла к сцене и тут меня будто бы пробило штыком
И от жуткова ужаса сжалось все – особенно горло
Дело не в том, что солист этой группы был безногий урод:
Он на карачках брутально скакал по сцене
Под жесткое техно своёва брата, - котороый, ебацца в рот,
Сидел за пультом: с башкой, как жбан, на обрубке-теле.
Его монголоидное напудренное рыло
Наводило ужас тупым неподвижным идиотизмом.
Тут меня наконец-то вштырило и накрыло,
И я поняла, что проект Hocico – верх цинизма.
Сейчас эта группа – 2 мексиканца – уже олдскул:
А в 90-е это был полный пиздец
Обрубки их тел возили, сложив в один баул
Вот что было арт-клиники лучший образец
Одного закололи до смерти героином,
Другова – в разумных дозах – поддерживали опиатами.
Тот – в 2001 – бесследно сгинул
И вместо него надо было найти другова урода пиздатова
В богадельне для нищих нашли идиота-гидроцефала.
Он не умел ходить, не понимал, что делаецца вокруг,
Бился башкой об стены, однажды съел одеяло,
Но у него были ноги, хоть не было обеих рук.
Не вопрос для шоу-проекта: в подпольной клинике
Ему отрезали ноги, пришили руки
В 2003 они уже у нас выступали: в Red Clubе, В Порту и в Цынике,
На разогреве у них был Шнур с песней где ваши руки, суки.
Я у сцены стою и зырю: чувак за пУльтом
Это несчастный и изуродованный преступными хирургами идиот.
Он не знает, что происходит, и просто сидит как куль.
И это намного страшнее, чем тот прыгающий по сцене второй урод.
Я так ахуела, что, забив на приятеля,
Пошла в сортир – сняцца водкой и проблевацца.
Когда выползла – уже закончилось мероприятие,
И мы на тачиле поперли, потому что сверх колес
Я была вынуждена водки нажрацца.
Все как один меня уверяли, что ничего подобнова.
Что это вообще были нормальные, сытые мексиканцы.
А вот я наоборот была там в жопу удолбанная.
И все надо мной начинали глумицца, ржать и стебацца
А один чел, кто в теме, а не лох какой-то, как все,
Догнал, что это попались такие круглые:
Типа, кислоты дохуя было в колесе,
И что это был личный трип, и что это круто.
С кислых и круглых я переставилась на стакан,
Раз меня на такие бэды от них пробило,
Но однажды зашла в сортир, а там сидит истукан –
Мексиканец-обрубок, а вместо ног у него – два пузыря текилы.

группа "МОН"

группа МОН


На группу НОМ ходят одни ублюдки.
Это фашгруппа. У них есть песня «Жыд».
Они там орут, напрягая глотки,
И в кальсонах скачут. Короче, мудацкий шыт.
А мы отберем самых старых, злобных, тупых евреев
И создадим трэш-фашыстскую группу «МОН».
Чтобы было круче Корна, Лайбах или Кореи –
На концертах у клубов будет стоять ОМОН.
Ну короче: я нихуя не скрыла,
Т.к. это давно все знают, ебацца в рот –
Что уже утвержден состав на 4 рыла:
Лев Лурье, Розенбаум, Либуркин и Топоров.
Либуркин будет в кальсонах скакать по сцене
Под песни с припевом зиг хайль, мазафака.
Поэтому это все поймут и заценят,
Будь ты хоть ниггер, хоть хач, хоть пенснур с филфака.
А если какой-нить, бля – лошара –
Например Дядя Жора, Быков, случайный жлоб -
Покажет, какой он мачо и Че Гевара –
То немедля пулю получит в лоб.
Стрелять по ним будет, естественно, Розенбаум –
Именно для этова он и поддудонен в этот проект,
Потому что у нево везде поднятый шлагбаум,
А сядет в тюрягу – так ему там везде кардбланш и респект.
Главным Бликсой Баргельдом будет Топоров дядя Витя,
Т. к. петь на немецком никто не сможет лучше нево.
А Лурь пускай на перкуссиях колбасицца
И ебалом торгует – больше нечево взять с его.
Здесь ему не Борей, чтобы изображать Приапа.
Пусть: Розенбаум похож на хуй, а Либуркин туп как полено, -
Зато НОМ сосет – все узнают, что это фуфло и шляпа
Для лохов. МОН – вот наш ответ Чемберлену.
Жыдо-old school и фашыстские маршы –
Это всей гопотеке альтернатива.
Да и никакие хуи не учИнят демаршы:
Ни патриоты, ни евразийцы, ни лимоновские побратимы.