Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

ЧЕРНАЯ СВИНЬЯ

ЧЕРНАЯ СВИНЬЯ

Меня на рыбный цинковый лоток
кладет на рынке мать исподтишка.
Мне сковывает слух ее тугой платок:
все реже звук шагов издалека.
Вот на лотке платка остался лоскуток:
к утру примерзла я к прилавку, как треска.
Торговка рыбой мне с тех пор отец и мать.
За левый рыболовческий ресурс
учила грамотно бабло у граждан изымать
и думала, что ей послал меня Исус.
Пятнадцать лет все по приколу шло и в масть.
Но прошлым летом мать хватил инсульт.
Теперь покрытая щетиной, как броней,
она является огромною свиньей.
Неповоротливая, на одном боку
лежать уставшая. Но не перевернуть
ее не только мне, но и грузовику.
Подкожная внутри нее переливалась ртуть
густым животным жиром, пополам
с тупым тяжелым салом мозговым.
Смердящий нечистотами бедлам
пронзая визгом ультразвуковым,
вокруг творит навоз, хао́с и смрадный хлам.
Хохочет пасть свиньи оскалом неживым.
Заместо гаража у нас теперь хлевьё –
её в гараж снесли, на спину положа.
Мне мало что теперь работать за нее,
так я еще и ко всему лишилась гаража.
Над домом тучами летает вороньё –
слетелись и орут, над крышею кружа.
Друзья, соседи с кладбища идут.
Полрынка рыбного вернулось с похорон.
За поминальный стол садятся, молча пьют.
Еловый дух венков в подъезде растворен.
Мне в руки свечи липкие суют.
Бравурны крики траурных ворон.
И все по-тихому расходятся. А я
пытаюсь лечь, уставшая, в кровать.
А там, осклабившись, постылая свинья.
Сумела, пакостница, заинтриговать:
за чьим же гробом шла компания гуртом?
Кого в себя сегодня погребла
могила свежая со струганым крестом?
Какое палево, какая ебала.
А черная свинья на стол легла пластом
и жрет объедки с поминального стола.

Нацбестовские рецензии-5

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-5
На поздних стадиях любви
(Елизавета Александрова-Зорина "Треть жизни мы спим")

Престарелый озабоченный бездельник «рост метр восемьдесят, вес девяносто два», только и умеющий что «доставлять всем своим женщинам удовольствие, чего, как ни странно, далеко не каждый мужчина умеет», вдруг заполучил от врача-онколога самый что ни на есть неутешительный диагноз.
Начинать большой роман презентацией онкологии простаты, свалившейся как снег на голову пожилому персонажу – дело рискованное. Произведений про это дело прорва: на запрос «книги, где герой болен раком» гугл выдает 91 результат, не считая, на мой взгляд, главной, которая не входит в этот список по причине своей крайней отмороженности – «Cancer» белорусского автора Михаила Сенькова, который в 2013 году прознаменитился среди ценителей треша книгой «Конь». Но это элитарный продукт. Для несклонных к хардкору обычных читателей отцом всех страдальцев с таким диагнозом в отечественной лит-ре является Иван Ильич (Л.Толстой «Смерть Ивана Ильича»). Все они, так или иначе, включая дам, вылезли из-под его кровати. Это первое, что может придти в голову в начале чтения. Вот потому и взять на себя риски подобного зачина может только автор, уверенный в точной сюжетной навигации романа, где мастерски просчитаны и заранее размечены все неожиданные для читателя повороты. Здесь мы видим прежде всего профессионально выстроенную композицию и красивое решение сверхзадачи, что для серьезной книги большая редкость: работать с материалом, чтобы повсюду не торчали ослиные уши сюжетных нестыковок и непроработанных линий, из номинантов этого сезона далеко не все научились.
Вначале автор ведет читателя по знакомому пути, и размеренный чуть замедленный ход повествования, кажется, не предвещает никакого особо уникального литературного опыта. Из чулана даже запросилось наружу чучело престарелого Евгения Онегина, который вполне мог бы превратиться именно в такого вот грузного ни к чему не приложимого, кроме собственной кровати, дядю с простатитом, который, дорожа своей свободой ничего не делать, перебивается сдачей комнаты и подачками бывшей жены, зато может «не отказывать себе в просмотре ночного фильма, не выслуживаться перед начальством, не переживать из-за дедлайнов». Столь необременительную жизнь он ведет «последние 20 лет», не занимаясь ничем иным, кроме «науки страсти нежной, которую воспел Назон»:
«сделать женщине хорошо — это особое искусство, которым он владел практически в совершенстве».
«Он знакомился с женщинами, на улице, в кафе, на сайтах знакомств, умел быть обворожительным и пользовался этим, но никогда никому во вред, ничего не обещая, не давая в себя влюбиться и не влюбляясь сам, увлекался, да, но не привязывался».
В старых книгах из чулана такие типы называются «мышиный жеребчик», а у моего деда для них были выражения «хлюст» и «дешевый сексуалист».
То есть читатель должен вначале как следует привыкнуть к изображению и повадкам ограниченного обывалы, все интересы которого исключительно членоцентричны – сосредоточены вокруг сомнительных утех его жирных старческих телесов: даже оказавшись во Вьетнаме, он там «просидел две недели в номере с кондиционером, изредка спускаясь в нелегальный массажный салон для того, чтобы узкоглазенькая девчонка сделала ему минет, (...) и даже ни разу не взглянул на океан».
Так каких безумств и кульбитов можно ожидать впереди от такого персонажа, кроме нытья, что теперь после операции и химии ему будет не до того?
«Его теория жизни (...) в свое удовольствие летела ко всем чертям (...) Секс и женщин пришлось вычеркнуть, прогулки стали в тягость из-за чувства, (...) что он обмочил брюки, а в чем еще было искать ему удовольствия».
И тут вчерашний герой-любовник, подавленный лишением мужского начала и его унизительными последствиями в виде пожизненных памперсов, без которых теперь даже на улицу не выйти, вдруг совершает неожиданную для самого себя, а уж тем более для обманутого ожидания читателей выходку, которая внезапно закручивает плавный ход романа в неожиданный штопор. Так главная точка сборки повествования оказывается совсем не там, где ее следовало ожидать – вовсе не в области тела, а в области духа, и становится точно на пересечении координат экзистенциального опыта повседневности, отравленной физической болью и близостью смерти и отчаянной игры последней человеческой воли, которая становится сильнее и боли и смерти.
Жалкий безнадежный больной ни с того ни с сего угоняет из онкоцентра коляску с умирающей от лимфомы медийной двадцатилетней актрисой, потом не знает, что делать дальше и пускается в бега – в памперсах и с портфелем наличных, вырученных за спешно проданную квартиру. Его фотороботы на всех центральных каналах и во всех сми, ее образ и так растиражирован и всеми узнаваем; город, разумеется, нашпигован камерами слежения. Так попытка исследования личного экзистенциального ужаса перетекает в увлекательный роман-escape, мы не виноваты, что такого термина нет, поэтому придется его выдумать. Уход от погони всеми правдами и неправдами с обездвиженной умирающей, ночевки в трущобах в кварталах для бедных, незаконные способы выбивания жизненно необходимых лекарств для больной в последней стадии, жутковатый девочковый цисвестизм, имитирующий пятилетнего ребенка, трансвестизм в гопницком клубе и последующее за этим избиение – весь этот экшн производит ошеломительное впечатление тем, что происходит на беспощадном и натуралистичном фоне терминальной стадии заболевания, помноженного на два. Зримая кинематографичная составляющая высвечивает личные рефлексии и остро осознаваемые упущения и фрустрации в жизни обоих обреченных персонажей перед лицом присутствующей рядом смерти под особым углом. Времени нет на их анализ, но оставшееся время можно сжать и прожить на скоростных оборотах, немедля и прямо сейчас. Двадцатилетняя мегапопулярная актриса не умеет разговаривать: из нее непроизвольно вылетают только заученные когда-то цитаты сыгранных ролей. В свои последние дни и часы она наконец проживает свою, а не чужую жизнь в режиме реального, пусть и сжатого времени, начиная с пятилетнего возраста. Затем наступает переходный возраст, юность, время быть замужней, затем – старухой и наконец время смерти, но только после имитации «стадий» жизни на фоне последних стадий болезни. Все эти «стадии» параллельно проживает и он вместе с ней, не забывая заставлять вовремя принимать морфин. Пока, будучи «в подгузниках и в федеральном розыске», герой возит свою подругу, превратившуюся в глубокую старуху, в продуктовой тележке, «как будто только что купил ее в супермаркете», читателю остается покорно следовать за ними, пытаясь представить, куда эта тележка в конце концов зарулит, а вот автор продолжает одной только интонацией удерживать состояние читательского транса без особых на то усилий, чему способствует протяжная повествовательность предложений, длинные перечислительные ряды, полное отсутствие инверсий и парцелляций и вообще какой-либо экзальтации или сентиментальных соплей:
«бывшая привозила ему одежду своего мужа, а он раздавал ее другим пациентам, ведь ему здесь уже не нужно было столько пиджаков и рубашек, и все, с разрешения медсестер, наряжались на прогулку в дорогие костюмы, купленные для посещений правительства и пресс-конференций по городскому благоустройству, так что выглядело довольно странно, старики и умственно отсталые, гуляющие в светлых рубашках и при галстуках, а впрочем, наверняка в правительстве люди немногим умнее здешних».
Вот куда в конце пути зарулила тележка: «к психоневрологическому интернату за высоким забором с заржавевшими воротами, которые открывались с пугающим скрежетом».
Еще надо добавить, что эти ворота открываются только в одну сторону, так как оттуда единственный возможный путь – на монастырское кладбище. Заканчивать роман, заведя героев за ворота ПНИ, затея не менее рискованная, чем его начинать, ошарашив главного персонажа онкологическим диагнозом. Не меняя интонации, автор достойно воплощает замысел своего романа до конца, добавив к описанию последней обители, находящейся на краю жизни, дополнительную сдержанную палитру без примеси каких-либо сильных чувств, отчаяния и скорби:
«даже такой воинствующий безбожник, как он, оценил красоту росписи, насыщенной красками и выбивающейся из канонов. Лица у святых были не злыми, как обычно, но с признаками умственных заболеваний, ведь писал дурень с тех, кого видел в интернате, а богоматерью сделал медсестру, ныне покойницу, приносившую ему конфеты, та любила приложиться к бутылке, а как еще не сойти с ума в интернате для умственно отсталых, поэтому матерь божья вышла одутловатой и немного с похмелья. (...) самыми примечательными на церковных сводах были ангелы, (...) не пухлые младенцы с розовыми щеками, (...) а старики и старухи, с выцветшими от беспамятства глазами и пустыми, отвисшими грудями. Они тянули к похмельной богородице свои тощие, с проступившими жилами и венами, руки, на которых синели следы от постоянных уколов, и становился понятным нечаянный замысел художника, ведь никто не может быть невиннее, чем старики, не помнящие кто они, как прожили жизнь».
Надо иметь внутреннюю силу, чтобы уверенно идти через трудное поле выбранных тем, не наступая в следы, а своим путем, притом не впадая в обе крайности – ни в цинизм, ни в сентиментальность. Не менее важно для автора романа – это не растворяться в героях и событиях, а сохранять дистанцию, стараясь как можно меньше проявлять, что называется, свое авторское «я», предоставив читателя самому себе. Именно этим мне и понравился роман. Напоследок не будет лишним привести цитату, объясняющую название книги:
«(...) если выбросить все лишнее, из чего складывается жизнь, ненавистную работу, стояние в пробках и очередях, просмотр плохих фильмов, хождение по торговым центрам, пустые разговоры, чтение этикеток и рекламных афиш, оставив только выжимку жизни, ее концентрат, то получится, что у приговоренных времени не меньше, чем у остальных, а то и больше, если, конечно, правильно им распорядиться, не растрачивая на пустое».

ГОТИКА (HOCICO)

ГОТИКА (HOCICO)


Мексиканская группа Осико играет не самбу и кукарачу,
А жесткий пост-индастриал – электронную жесть
Я думала, что че-нибудь себе расхуячу,
Когда на них в Плэйс стремилась пролезть
Подобную музыку все, кто не лох, слушают в колесе:
Амфетамины, трава и всякая синька -чмо здесь не катит
А я перед этим, срубив бабосов, затарив колес на все,
Два сожрала в сортире и стала ждать, когда на меня покатит.
Я была на два рыла со своим чуваком.
Зырю: его уже сильно вштырило и расперло.
Тут завопили фрики, я вылезла к сцене и тут меня будто бы пробило штыком
И от жуткова ужаса сжалось все – особенно горло
Дело не в том, что солист этой группы был безногий урод:
Он на карачках брутально скакал по сцене
Под жесткое техно своёва брата, - котороый, ебацца в рот,
Сидел за пультом: с башкой, как жбан, на обрубке-теле.
Его монголоидное напудренное рыло
Наводило ужас тупым неподвижным идиотизмом.
Тут меня наконец-то вштырило и накрыло,
И я поняла, что проект Hocico – верх цинизма.
Сейчас эта группа – 2 мексиканца – уже олдскул:
А в 90-е это был полный пиздец
Обрубки их тел возили, сложив в один баул
Вот что было арт-клиники лучший образец
Одного закололи до смерти героином,
Другова – в разумных дозах – поддерживали опиатами.
Тот – в 2001 – бесследно сгинул
И вместо него надо было найти другова урода пиздатова
В богадельне для нищих нашли идиота-гидроцефала.
Он не умел ходить, не понимал, что делаецца вокруг,
Бился башкой об стены, однажды съел одеяло,
Но у него были ноги, хоть не было обеих рук.
Не вопрос для шоу-проекта: в подпольной клинике
Ему отрезали ноги, пришили руки
В 2003 они уже у нас выступали: в Red Clubе, В Порту и в Цынике,
На разогреве у них был Шнур с песней где ваши руки, суки.
Я у сцены стою и зырю: чувак за пУльтом
Это несчастный и изуродованный преступными хирургами идиот.
Он не знает, что происходит, и просто сидит как куль.
И это намного страшнее, чем тот прыгающий по сцене второй урод.
Я так ахуела, что, забив на приятеля,
Пошла в сортир – сняцца водкой и проблевацца.
Когда выползла – уже закончилось мероприятие,
И мы на тачиле поперли, потому что сверх колес
Я была вынуждена водки нажрацца.
Все как один меня уверяли, что ничего подобнова.
Что это вообще были нормальные, сытые мексиканцы.
А вот я наоборот была там в жопу удолбанная.
И все надо мной начинали глумицца, ржать и стебацца
А один чел, кто в теме, а не лох какой-то, как все,
Догнал, что это попались такие круглые:
Типа, кислоты дохуя было в колесе,
И что это был личный трип, и что это круто.
С кислых и круглых я переставилась на стакан,
Раз меня на такие бэды от них пробило,
Но однажды зашла в сортир, а там сидит истукан –
Мексиканец-обрубок, а вместо ног у него – два пузыря текилы.

ДВОЕ ЧАСОВ

ДВОЕ ЧАСОВ


Одна девочка – Лена Ленчик – вставала голой под дерево.
Прямо у остановки ставила свое тело.
Все, кто на это зырил, охуевали растерянно,
Не сразу понимая, чево им делать.
Вокруг толпилась и ржала гопша курящая:
Малолетки, придурки всякие – из двух школ.
Вот типа – голая тетка, блядь, - настоящая.
Нихуясе! – а в чем бонус и в чем прикол?
Прикол был в том, что на Лене, хоть она голая,
Всегда было надето двое часов:
Не иначе, чтобы не проебать школу,
Хотя ее оттуда поперли – за хождение без трусов.
По ходу Лена была децл больная на голову,
Потому что ее родаки были сводные брат с сестрой.
И они – в четыре руки – ставили ей уколы,
Чтобы она прекратила сексуальный трэш и дестрой.
Тока эти инъекции на нее не действовали,
И свою редкую форму подростковой нимфоманИи
Она несла населению – взрослым и детям,
Пока ее не свезли в дурку с темой шызофрения.
Через 12 лет, когда я сама оказалась там,
Я ее видела: она шла, как зомби, по коридору
С вытаращенными глазами и с пеной у рта,
Благодаря тизерцыну, цыклодолу и галоперидолу.
Вот вам результат соцыального ханжества и фашызма.
Но даже в этих условиях на ней было, как раньше, двое часов:
Не иначе, чтобы не проебать свою жызнь,
Хоть ее оттуда давно отчислили – за хождение без трусов.
Но в данном конкретном случае это было верхом несправедливости:
Как раз именно здесь-то – в этом дурдоме – без трУсов всем полагалось быть,
Чтобы все себе круглосуточно брили пёзды – во избежание лобковой вшывости, -
И похуй, что люди бритвами могли и сами себя порезать, и друг друга убить.