Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

БОДИПОЗИТИВ

БОДИПОЗИТИВ

Обрубок дерева валялся на пути,
от солнца и воды сошла на нём кора.
Отверстие сучка зияло посреди –
в излучине ствола разверстая дыра.
Мигранты с психами туда вставляли член,
справляя нищий свой потенциал,
бомжи, поэты под хмельком, и все, кому не лень.
И даже мой отец не раз туда совал.
Папаша мой, поэт, не пил и не курил,
при том, что был тупым цисгендерным мужлом.
Но, с деревом сойдясь, на гендер он забил,
корягу для утех считая меньшим злом.
Внушал себе тайком, чтоб завершить процесс,
что он имеет дело не с рогатиной,
а с кем-нибудь из муз – красавиц-поэтесс:
Д. Суховей, О. Логош, Диной Гатиной.
Отец писал без рифм: рифмуют лишь лохи.
У правильных людей верлибры правят бал.
Он метрами кропал нескладные стихи
и как-то чпок – меня коряге наебал.
Я вышла из дупла с дубовой головой,
с фигурой и лицом, как из-под топора.
Сама – доска доской – бюстгалтер нулевой,
на теле, как футляр, древесная кора.
Но это похуй: я топлю
за бодипозитив!
И пусть носяра у меня длиною с чёртов мост.
Сейчас на тренде естество, ресайкл и экостиль,
этичный крафт, а не химоз и всяческий колхоз.
Меня бросали все, как чурку, об углы.
Мне был не по зубам мобильный интернет.
Боялась браузера я, машин, бензопилы,
свиную голову отец колол об мой хребет.
Когда я шнобелем своим пробила бензобак,
папаша выкинул меня на холод в неглиже.
Да лучше сдохнуть, чем служить подставкой под верстак,
и с чурбаками спать в тряпье в железном гараже.
Любовь моя, я для тебя терпела эту жесть,
к одной тебе меня влекла моя слепая кровь.
Сломать меня уже нельзя, а можно только сжечь.
Люби меня такой, как есть, дели со мною кров.
Синеволосая, прости за травмы и джетлаг,
за мох под мышками, за грубую кору,
трепещут волосы твои, как ярко-синий флаг.
Я так тебя люблю, что первой не умру,
когда наш байк влетит в дорожный знак
на полной скорости сегодня поутру.

МОРОЗКО

МОРОЗКО

Отец без матери недолго куковал:
привел потенциальную невесту.
Меня бабец под сорокед сразила наповал
своим великовозрастным довеском.
Гляжу, при ней тусит прикидистый чувак –
на глаз ровесник мой примерно.
Пока что непонятно, что да как,
прикольно это или скверно.
Так сразу и не скажешь – я не экстрасенс.
И с виду тоже я совсем не Леди Гага.
А у него под «Стоун Айленд» – «Ветементс»,
а на ногах – «Баленсиага».
Он нагло прямо в них по комнате попёр
и развалился на диване.
И зубы в брекетах оскалил, как бобёр,
на то, что я в растянутой «Нирване»
и в старых конверсах с Апрашки за штукарь,
да в драных скинни из «ТопШопа».
Брендюк ни в музыку, ни в книги не втыкал.
В другие темы тоже не особо.
Зато папаню моего очаровала мать –
модель, эскортница, вся в «Мартине Маржела».
Тугие шины губ ей стягивают пасть:
как две сардельки рот. Зовут Анжела.
Наверно, трудно ей с таким утиным ртом
справляться с речевым потоком.
Анжела говорит повышенным шрифтом –
как будто фразы набраны капслоком.
И вот она меня одну, без брендюка,
который тупо пырится в айфон,
по-тихому от всех, свезла исподтишка
в криминогенный дальний регион:
унылый ПГТ, Морозовский район.
Там быдло, гопники и нет нормальных школ,
работа втёмную на соли и спайса́х,
в сельповском ТРЦ заблеванный танцпол,
свирепствуют клопы в убитых корпусах
и сексуальное кругом творится озорство.
А строит местный криминалитет
Морозов в ПГТ Морозова – того,
кто есть сомнительный у всех один авторитет.
А мачеха прикрыла мной кредитный долг,
в залог подсунув поручителям-жучилам.
В блатхате аж темно от тараканьих толп.
Меж ними зомбаки с отвертками и шилом.
Шестерки нынче ожидают пахана –
на сходку явится с визитом сам Морозов.
Вдруг резко, будто крик, повисла тишина,
и лица напряглись, достойные Ломбро́зо.
Вот он идет в бобровой шубе среди них,
и сразу видит он во мне не то, что вся урла́:
– Я, бля, желаю потрындеть за всяких умных книг!
Заткнулись все, втянув очко, а я за ним пошла.
Всю ночь цитировала книги наизусть
то Пашу Пепперштейна, то Козлова Вову.
Перекурю, бухну и снова как возьмусь
читать из Бренера и Упыря Лихого.
Камю и Сартр к языку прилипли, как репей.
Держа дистанцию со мной, не перейдя на личность,
авторитет, своим бобром укрывшись, захрапел –
а я сгребла в большой рюкзак зеленую наличность.
А вот и отчий дом – привет, родимый край!
А вот и шмотники – привет, брендюк и родаки!
Настанет скоро у меня теперь не жизнь, а рай
без вас – печаль моя светла и помыслы легки.
Анжела сына повезла туда, откуда я
вернулась с кучею бабла, в надежде, что и он.
Но, к сожалению, сменив свой модус бытия,
чувак не в силах был сменить убогий лексикон:
пытался что-то бормотать, как репер Фараон,
но в голове его тупой зияла пустота.
Он, обнаружив, что исчез куда-то и айфон,
заместо прозы и стихов давай считать до ста.
Морозов говорит: – Ты кто, дебил или кретин? –
Тут парень брекеты свои осклабил, как бобёр.
– Меня вышучивать решил? – Бобровый господин
бетонным телом, как плитой, к стене его припер.
Пронзил микрорайон истошный крик души.
Столпилась гопота, глумясь и гогоча.
Убийца труп в манто бобровое зашил.
Сияла ночь. Шумел камыш. Да и мороз крепчал.

Презентация в СПб-2



Дорогие друзья, товарищи, читатели, слушатели, а также прочие жопы с ручками! Ровно через две недели состоится еще одна презентация моей новой книги "Учебник литературы для придурков" в СПб - в книжном магазине "Во весь голос", напротив каменной головы Маяковского, описанного в моем стихотворении "Опасный тип или районный душегуб". Приглашаются все те, кто не смог попасть на предыдущую презентацию, все те, кто смог и кому этого было недостаточно, а также все остальные. Программа будет новая, кроме стихов из книги почитаю также совсем свежие тексты, посвященные деконструкции русских сказок. Save the date, кто не придет - лох!
http://www.facebook.com/events/2255441294509097/
http://vk.com/n_r_26_07_19

Нацбестовские рецензии-20

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-20
I'm so ugly, that's okay, 'cause so are you
(Владимир Козлов «Lithium»)

1995 г., Санкт-Петербург. Девушка Оля, работница музыкального магазина, уставшая от совместного житья с родителями, встречает Влада, лидера группы «Lithium». Вскоре Влада жестко кидает музыкант, свалив на него пропажу рюкзака с героином, и Питер новоиспеченной паре приходится покинуть. В Москве Оле удается устроиться в рекорд-компанию второго эшелона, выпускающую всякий шлак вроде ушедших в тираж советских эстрадников, криминального шансонье Сени Злотникова или певицы-фонограмщицы Инги. Надежда пристроить туда записи своего парня не оправдывается – главным образом из-за максимализма и упертости последнего. На фоне концертов в полупустых клубах, убогой обстановки съемного жилья и особенностей нового звукозаписывающего бизнеса герои расстаются, чтобы каждый по-своему продолжить свое движение к печальной развязке.
Владимир Козлов начинал в начале 2000-х, условно говоря, как «новый реалист», дебютировав во всех смыслах яркой (тот, кто видел ее обложку, не сможет забыть ее уже никогда) книгой «Гопники» о маргиналах с родного ему рабочего района Могилева. После нескольких произведений, продолживших тему позднесоветского и постсоветского городского уныния, увиденного глазами наблюдательного, но уже хронически уставшего от повседневности молодого героя, автор начал экспериментировать с жанровой литературой и остросюжетными построениями, а также параллельно занялся независимым малобюджетным кинематографом. В романе «Lithium» кинематографическое мышление самым прямым образом влияет на компоновку текста – он выстроен как череда коротких главок-сцен, события в которых резки, жестки и гипертрофированы. На концертах происходит трэш и мордобой, винтовые наркоманы едят собак и режут друг друга, современный поэт обсцыкается на собственном выступлении, на рейве сотурудники службы правопорядка валят обдолбанных посетителей на пол («Охуенно! – сказал чувак позали нас. – такой и должна быть настоящая рейв-пати. Съесть кислоту, поплясать, а потом чтобы ОМОН приехал, но до нас не доебешься, мы уже все съели»). Режиссер-клипмейкер нюхает кокаин, журналист на пресс-конференции мочится в угол, певица-фонограмщица устраивает драку на телевидении, кавказские отморозки с ножом пытаются гопстопить главного героя – Козлов воспроизводит в тексте, кажется, все возможные штампованные и сложившиеся в современной культуре представления о жизни в «лихие девяностые», доводя их до предельного градуса абсурда. По аналогии с причудливой и разветвленной терминологией «эксплуатационного кино» (трэш-фильмы, «паразитирующие» на одной или нескольких популярных тематиках) эту книгу можно охарактеризовать как «90-sxplotation fiction». Явным источником вдохновения для автора являлись, кроме всеобщего планового приступа ностальгии по событиям двацатилетней давности (и, соответственно, повального увлечения эстетикой 1990-х поколением, которое уже не застало это время), вышедшие в последние несколько лет документальные фильмы о независимой музыкальной сцене тех лет, а также нонфикшен-книги «Песни в пустоту» и «Формейшен: история одной сцены». Байки из последних напрямую перекочевали в «Lithium» – питерский андеграундный клуб и его арт-директор срисованы с рассказов очевидцев о Севе Гаккеле и «Там-таме», а московский маргинальный музыкант Толик Ушаков воспроизводит сложившийся апокрифический образ лидера группы «Соломенные еноты» Бориса Усова.
Сквозь этот тарантиновский карнавал доведенных до предельной концентрации стереотипов и клише о девяностых проступает общее настроение всех книг Владимира Козлова – ощущение существования как безвыходного положения, свойственное еще пацану с могилевских окраин из его первых книг. Общая бытовая и жизненная неустроенность заставляет героев как-то шевелиться, но это происходит очень через силу – им и так понятно, что если что-то и изменится, то точно не для них. Влад забивает на свою жизнь, отговариваясь показной принципиальностью («Я скорей буду играть для двадцати человек, которые врубаются в мою музыку, чем для сотен случайных пассажиров, которым по херу, которые просто пришли подрыгаться, как на дискотеку»), Оля не менее неуклюже пытается встроиться в недружелюбную действительность – для обоих все это заканчивается плохо. Язык книги отличается фирменным для автора минимализмом – герои говорят короткими рублеными фразами, что вполне естественно как в обыденных бытовых, так и в жестких экстремальных ситуациях, окружающий ландшафт описан сдержанно и четко, а приметами времени выступают паленые бренды («рядом стопка аудиокассет и мыльница «Panasonix». На вбитом в стену гвозде висела потертая джинсовка. В другом углу стояла спортивная сумка, из нее торчали тряпки»). Серая действительность, где усталость и скука разлиты в воздухе, а наплевательское отношение ко всему превратилось в прожиточный минимум – основной герой книг Козлова, и «Lithium» не исключение, несмотря на обильно рассыпанные по тексту яркие сцены насилия и просто бытового трэша.
Это роман, в хорошем смысле, «на любителя» – для тех, кто в состоянии понять художественную условность происходящего в нем экшена (оказалось, что некоторые другие рецензенты рассматривают его как достоверное и документальное отражение эпохи), для тех, кто не отмахивается от изображения неприглядностей с возгласом «чернуха!», для тех, кому скупой и лаконичный (что вовсе не значит примитивный) слог ближе классической или авангардной сложносочиненной литературщины. Владимир Козлов давно занял параллельную и в каком-то смысле аутсайдерскую позицию по отношению к остальному современному российскому писательскому процессу, и уже эта способность не изменять ей в течение долгих лет не может не вызывать уважения.

Нацбестовские рецензии-16

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-16
Живи сегодня, умри завтра
(Упырь Лихой «Славянские отаку»)

Книги авторов, пишущих о современной жизни, делятся на две группы. Обе широко представлены в нынешнем лонглисте. Первая ездит по накатанным колеям одних и тех же надоевших тем «о вечном», эксплуатируя старую риторику и стараясь выжать из нее и из читателя «добрые светлые чувства». Независимо от намерений автора быть современным, такая литература обращена в прошлое и, невзирая на заряженный гуманистический пафос, она со своим «добрым и светлым» посылом глубоко реакционна. Вторая пытается писать о современных типажах и событиях, благоразумно стараясь воздерживаться от традиционного навязывания читателю какой-либо морали, но при этом у автора отсутствует особый взгляд, которым еще никто не смотрел на проблему до него, внутренних ресурсов (по-простому говоря, таланта), а главное, написана она позавчерашним устаревшим языком, по которому не отличишь, когда это сделано – сегодня или в прошлом веке. Еще хуже, когда автор неудачно интегрирует в текст взятую взаймы и чуждую лично ему новоязовскую лексику, и это выглядит, как инкрустация сваровски на кухонном табурете (или на свином корыте).
Словом «отаку» называют людей, «фанатично увлекающихся чем-либо малонужным и живущих в мире своих фантазий, пренебрегая реальностью. За пределами Японии, в том числе и в России, термин «отаку» обычно употребляется по отношению к фанатам аниме и манго».
Ничего запретного и порочного в самих увлечениях анимацией нет. Только для людей консервативных взглядов есть одна не такая уж безобидная особенность. Японское аниме, которым увлекаются герои книги, тесно связана с сексом, а в данном случае, главным образом, «нетрадиционным». Это не что иное, как хентай, рисованная эротика и порно, которыми «вдохновляются» персонажи, даже иногда косплея героев хентая на своих видеоканалах или в эротических играх.
Слегка поехавший стример и анимепсих Коля (25 лет) и журналист Нестеренко (за 30 лет) пребывают в радикально неприемлемых для подавляющего большинства агрессивно настроенных обывателей отношениях. Болезненная привязанность первого ко второму на фоне обоюдной вовлеченности в мир видеоигр и японских рисованных фильмов проходит несколько стадий причудливых трансформаций на грани жизни и смерти. Действие происходит в наше время: так что между парнями, живущими по разные стороны границы, машет крылами тень российско-украинского конфликта, усугубляя и без того неприятную жизнь дополнительными траблами.
Ни при каких обстоятельствах не взрослеющий, как аксолотль, андрогинный Коля с Украины, имея личный канал в видеоиграх, в онлайне за деньги занимается в своем стриме унижением себя перед группой людей, готовых за это ему отстегивать «донаты», то есть мгновенные произвольные пожертвования за показательные самопетушения у них на глазах. Еще больше Коля изощряется перед доминирующим российским партнером, ради которого он без превеличения готов на все, аж включая братский инцест, выложенный на публичное обозрение в сеть. В результате «(...) Коля объявил, что покончит с собой, как и было сказано ранее. Он никому не нужен, он не видит смысла в своем дальнейшем существовании, он позорит свою семью и не хочет, чтобы из-за него страдали близкие.»
Однако публично порешить себя из травмата на Майдане не удается: мучительные рефлексии переходят в остросюжетный экшен с участием агрессивных киевских гомофобов, тележурналистов, погони, бутылок с зажигательной смесью, травмой и воссоединением с предметом деструктивной страсти. Все это происходит на острозлободневном фоне текущих событий:
«В вечерних выпусках новостей мусолили вторжение вот Путина в Сирию, благодаря которому армия режима Асада начала масштабное наступление в Латакии. Репортаж о том, как киевские хулиганы кинули в гомосексуалиста бутылку с зажигательной смесью, занял двадцать секунд перед новостями спорта, и к нему еще примазали отрывок речи депутата о недостатке европейской культуры у киевлян».
В любом случае, далекий от реальности мир становится для всех героев главной радостью в жизни и суррогатом эмоциональной и социальной активности. Все они, вне зависимости от профессиональной и социальной состоятельности, в реальном мире живут в условиях крайне недружелюбной и малопривлекательной повседневности. Один в хрущевке за мкадом с сумасшедшей матерью, второй работает в офисе в окружении тупых офисных сотрудников:
«Мои сотрудники – гомофобные мрази,  – сказал Егор.  – А я – открытый гей. Устав от дискриминации, я намеренно заразился гонореей и позавчера нассал им в питьевую воду. Сегодня они все чувствуют то же, что и я. Если ты гей и тебя притесняют, взрывай систему. И да пребудет с нами Чак Паланик.  – Егор кинул зигу и ушел из кадра.» (...)
«С личной жизнью у Артема пиздец. Он не умеет знакомиться, и ему нужно хорошо знать человека, чтобы решиться на что-то. Его голова забита всеми видами прона, это не только хентай, но и гомо, гетеро-порно, Артем дрочил даже на ролик, где актер сосет у пса. Имея сознание бляди, он болезненно застенчив и не смеет даже поднять глаза на кого-то, чтобы не возбудиться».
Герои, живущие в противоречивом, наполненном всеми видами агрессии мире, сами полны противоречий и испытывают последствия тех или иных травм, перенесенных в детстве. Всегда трагически складывающиеся отношения с партнерами, созависимость, страх, покинутость и мультипсихопатология, помноженные на виртуальную зависимость с прилагаемым сюда в порядке компенсации за одиночество эксгибиционизмом и жаждой боли и унижения – это проекции различных детских и подростковых психотравм, доведенные автором романа до крайней кипящей точки бытовой экзистенциальной фантасмагории:
«перспектива вышибить себе мозги перед ним возбуждала Колю, как самурая далекой эпохи Токугава, который был готов ежедневно жертвовать телом для своего господина и каждый день представлял, как вспарывает себе живот. Вспороть живот складным ножом из «Авроры» Коля уже пытался, причем по совету того же Москаля. Это Москаль в июне рассказал про русского студента-либерала, который включил в военкомате украинский гимн. Коля как сейчас помнил слова Москаля: «Такой чокнутый япономан, как ты, непременно должен сделать сэппуку, чтобы не послали в зону АТО. Ну или порвать себе кишку бутылкой из-под шампанского. А лучше все сразу»
Неприятная реальность сегодняшнего дня и все действия персонажей в авторском фотоувеличении преломляются в гротескную утрированность трагикомических ситуаций, где абсурд и сюр ни с того ни с сего вплетаются в обычные события, будто так и надо. Будничная картина: гаишник привычно штрафует нарушителя, скучно начисляет за то и за другое, никто не расположен шутить, и вдруг полицейский ни с того ни с сего изъявляет желание нацепить себе на бошку кавайные кошачьи ушки:
«И еще три тыщи за отсутствие удерживающих устройств для ребенка. Вы совсем обнаглели. Учтите, папаша, это не я такой плохой, это вы безответственный водитель, которому плевать на безопасность собственного сына… Какие у вашей жены интересные уши… Можно примерить? (...) Последним, что видел Артем, был мент, шевелящий белыми кошачьими ушами».
Не виртуальная, а самая что ни на есть объективная реальность сводит всех анонимных участников форума в полицейском участке, где среди унылой рутины околоточных будней вдруг неожиданно возникает новый сатирический виток абсурда: пожилой майор оказывается одним из зрителей коллективного просмотра порнухи с участием задержанного, а чуть позже выяснится, что оба полицейских, подавляющих митинг против запрета хентая, обитатели одного с ними форума.
«Братья проснулись в наручниках. Коля с ужасом узнал того седоватого полицейского, который отпустил его летом. Второго он тоже помнил – это был подобный архангелу блондин, который тогда заставил их писать объяснительные. Коля часто видел этого мента в эротических снах».
Погружение в иллюзорный яркий мир аниме ничем не лучше, но и не хуже любых других способов выстраивания ниш с целью на время отгородиться от мира, наполненного скукой и ограничениями и не готового ничего предложить на сегодняшний день, кроме войны, кредитов, деторождения и тотального контроля. По большому счету популярные среди советского населения увлечения собирательством (коллекционирование марок, значков и т.д.) или повальный любительский туризм с выпивкой, гитарами и пением хором романтических песен возле костра, которое заканчивается кувырканием в палатках взрослых дядей с тетями, в свое время были ничем не лучше увлечения японской мультипликацией в условиях современной действительности.
«Привычный безопасный ненатуральный мир строился вокруг них. Оба уже ощущали, что вот это и есть настоящее, а не ветер на Майдане, война с Новороссией, бомбардировки Сирии и чужие экономические интересы, которые навязывают им как их собственные. Здесь не было расстояний и границ, а возможность диалога определялась только знанием языка или качеством электронного перевода».
Предваряя недоуменные вопросы читателя, впервые узнавшем о таком способе бегства от реальности, герои книги пытаются сами на них ответить:
«– Почему здоровые бородатые дяди смотрят низкоинтеллектуальные мультики, предназначенные для подростков? (...) Что за деградантская эстетика?
– Мы смотрим аниме, потому что там можно раздвинуть границы серой реальности. У нас, например, единственный продуктовый магазин закрывается в восемь вечера, а в выходные свежий хлеб хрен достанешь. Мне, чтобы потрахаться, приходится переть
либо в Вену, либо через границу (...)
Короче, аниме — это единственное, что не ебет мне мозги,  – подытожил модер.  –
Итак, хентай дает нам то, чего мы не можем себе позволить в реальности».
Все герои этого романа – «отаку». Это слово, равно как и стоящий за ним смысл, кажется, проникло в русскую литературу впервые: для нее это новое, ранее еще никем не исследованное понятие. Читатели, скажем так, традиционной литературной закалки, старой формации незнакомы с этим явлением и большинство из них, к сожалению, невзирая на относительно нестарый возраст, не готовы не то что принять, но даже и сделать попытку понять, в чем же его суть. И тем самым они сами себе отказывают в осведомленности, информированности, подобно людям, которые демонстративно затыкают уши и закрывают лицо руками при виде чего-либо им непонятного, непостижимого, а потому пугающего, отталкивающего, а, значит, по их мнению, опасного. Но вот как раз именно какая-либо опасность никогда и рядом не ночевала в книгах, которые исследуют малоизученные и неведомые большинству явления, так как реальную опасность таят в себе вовсе не книги, не избыточные знания и информация, а, напротив, дезинформация, невежественность и отсутствие интереса к чему бы то ни было иному, кроме привычных предметов типа телевизора.
Среди юзеров по поводу подобной продукции есть разные точки зрения, в зависимости от кочки сидения и широты воззрения: одни не без оснований считают некоторые фильмы высокохудожественными шедеврами, другие – низким «проном», то есть порнухой, а третьи иденцифицируют одиноких несчастных в любви персонажей с собой:
«Обсудим идейную глубину творения Кацуёси Ятабэ. Этой вершины японской анимации, которую можно поставить в один ряд с лучшими работами Феллини и Антониони», – считает один.
«Это мультик о том, как шоты чпокаются в рот и в зад. Если там и есть что-то глубокое, это жопа главного героя» (...)– возражает другой.
«Вообще, мультик не о том,  – сказал Коля.  – Он об очень одиноком парне, который нужен кому-то только для секса. Куда делся его партнер из первой части? Соблазнил и бросил. Во второй части Пико сам соблазняет парня, а в третьей этот парень идет налево. Пико не виноват, что у него нет нихера, кроме красивой внешности. Он тупой, неловкий, никому не нужный и не может прожить один. Он всем надоедает.
– Это типа намек на меня? – спросил Артем».
В книге имеется множество сносок и пояснений, которыми сопровождается незнакомый массовому читателю неймдроппинг и спецтерминология. Они носят информационный характер, лишены эмоциональной составляющей и дают человеку непосвященному все необходимые ориентиры, чтобы понять речь героев, когда они общаются между собой. Вот независимая от их мнений оценка обсуждаемого фильма:
«В работе Ятабэ действительно присутствуют мотивы и приемы итальянской и французской «новой волны», это жизнеутверждающий, свежий фильм о юности, о лете, но также и о глубоких социальных проблемах, главная из которых – проблема безнадзорных детей. Мультфильм запрещен в РФ».
Рецензируемая книга представляет собой исследование нового для нашей литературы явления. Культура, о которой идет речь, сексуальные наклонности, поведение и место в социуме вовлеченных в нее людей до сего момента были для читателей терра инкогнита. Русскоязычные произведения, где бы описывался подобный опыт, больше нигде не засветились, если не считать узкосубкультурных публикаций в зинах и фанфиках, не претендующих на художественность. Зато всевозможные формы советского эскапизма, наоборот, изучены вдоль и поперек; не остались в стороне и другие отечественные адепты параллельной реальности: торчки, психонавты, а также всякие ролевики, сектанты и дауншифтеры. Но дело не только и не столько в выборе объекта для наблюдения. Для того чтобы показать читателю неведомый ему мир и его обитателей с предельной степенью достоверности, автору необходимо не только всесторонне изучить материал, но и неумозрительно погрузиться в него как исследователю. Только тогда можно рассчитывать на уникальный для писателя опыт, который после точного лабораторного анализа превратится в по-настоящему новое и остросовременное литературное произведение. А их очень и очень не хватает в современной литературе. Носители редкой, секретной, узкосубкультурной информации, которые обладают неким шокирующим опытом, молчат, потому что они не писатели и не умеют писать романы. Опытные же писатели, которые умеют, не имеют уникального опыта, не знают, где и как его получить, находятся во власти предрассудков и в своем подавляющем большинстве не умеют работать ни с современными реалиями, ни с современным языком. В случае рецензируемого произведения мы наблюдаем редкое совпадение двух позиций: 1) бескомпромиссный и чрезвычайно удачный опыт исследования ранее неведомого нашей литературе явления; 2) этим занялся не новичок и юный литературный дилетант, который решил шокировать окололитературную общественность, помахав у нее перед носом красной тряпкой, а зрелый автор, опытный мастер слова с уверенно владеющий всеми возможностями современной речи. Лучшим доказательством достоверности и блестяще выполненной задачи является полная дезориентация простых читателей, которые уверены, что автор и сам принадлежит к той тусовке, о которой в книге идет речь, и, стало быть, книгу написал кто-то из персонажей. Это, я думаю, лучшая похвала произведению: некоторые когда-то так же были уверены, что Ванька Жуков и А. П. Чехов – одно лицо.

Нацбестовские рецензии-6

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-6
Дедушкин Моцарт
(Нина Дашевская "День числа Пи")

В этой книге, рекомендованной издательством «Самокат» подросткам среднего и старшего возраста, столько доброго, светлого и позитивного в сочетании с возвышенным, что хочется немедленно совершить какую-нибудь неприличную выходку. Например, изрисовать поля непристойными частями тела, а еще лучше подписать всем героям погремухи запрещенными в школе, но все равно широко распространенными словами. Только после такого апгрейда она сможет представлять интерес для рекомендуемой аудиториии.
Подросток по имени Лев является малолетним гением по целому ряду позиций: он выдающийся математик, непредсказуемыми способами решает все олимпиадные варианты и пытается поверять алгеброй гармонию, так как он к тому же гениальный музыкант-мыслитель с абсолютным слухом, который вдобавок оказался цветным, как у Скрябина, только на свой лад:
«Но что делать с тем, что у меня свои цвета для звука?..(...) У меня будет своя система; другие люди её не будут знать. Но будут ощущать, что она есть. (...) Система звуков, не похожая ни на что. Не тональность, не додекафония. Что это может быть?»
12-летний гений даже в быту мыслит исключительно музыкально-математическими категориями, обладает энциклопедическими знаниями, помогает по хозяйству бабушке и дедушке и моет посуду по алгоритму. Вот примерный ход его рассуждений в свободное от других полезных дел время, а его достаточно, так как школу ему разрешено прогуливать – не то как гению, не то по причине «странности» («Ты умный. Но какой-то странный»): «мажор и минор, тоника-субдоминанта-доминанта. Кажется, что сложно, но на самом деле это цифры. Тоника на первой, субдоминанта на четвёртой, доминанта на пятой(...)»
«Шёнберг отменил тональность. Ну, то есть для себя; остальные-то как хотят. Отменил, но придумал ещё более жёсткую систему. Я начал говорить — и сам не заметил, что хожу по всему классу, размахиваю руками и говорю, говорю: про звуки и цвет, про вот эти связи, про Набокова и Скрябина, про Рому, про фракталы…»
Читать не только модно, но и полезно: вот картотека гипотетического юного читателя пополнилась мало того, что музыкальной спецтерминологией, но и словом «фракталы».
Слово «странный» в отношении персонажа является ключевым: а как же, с точки зрения окружающих гений и должен быть странным, кто бы с этим спорил - это отработанный избитый штамп.
«В чём вот я странный? Никак не могу понять (...) То, что в музыке казалось странным, потом становилось классикой. Если бы никто не писал странной музыки — музыки бы, может, вообще не было (...)».
Ко всему этому прилагается полный комплект из набора «юный гений»:
1) Рассеянность: «Лёвка! Ну что ты за человек, кто же вилкой суп ест!».
Не до мелочей, когда все мысли парят в высших сферах;
2) Небрежение внешним видом: в гардеробе всего одни штаны, а поход за новыми в магазин это «как зуб вырвать»;
3) Чморение в школе (но не так чтобы очень: лайтовый буллинг, всякой жести здесь не место):
«Придурок, — говорит Комлев. Я этого не слышу.
— Псих! (...) Это всё ничего не значит. Мне главное, чтобы только он не сказал одно слово».
Вот это уже интересно. Что это может быть за слово, которое невозможно произнести вслух в школьной перепалке? Мы точно знаем, что не бывает таких слов, но сейчас нам дадут намек, и читатель от стыда закроет лицо руками:
«Это слово похоже на птицу, на «удода». Только вторая буква — «р». Я не могу его написать, не могу его слышать. Это какой-то взрыв фиолетового и коричневого цветов (...)».
4) страдания юного Вертера:
«Соня не ответила. Ей что, совсем неинтересно? Я бросил записывать мелодию её лица (...)»
Правда, тут дама сердца быстро спохватывается, ведь гения по-любому нельзя упускать:
«Прости меня, Лёва. Напиши мне ещё про фракталы, это очень интересно».
Школьный психолог проводит тест-опрос на тему «что вы любите», и здесь юный гений тоже достойно держит марку:
«Цвет старого кирпича
Дорийский минор
Слова из нечётного количества букв
Числа 23 и 79
Фракталы
Ролики
Числа Фибоначчи
Вторую низкую ступень в мажоре (неаполитанский аккорд)» и т. д.
Кого как, а меня как читателя длительное общение с таким персонажем сильно напрягает. Я бы даже сказала, вымораживает, хотя такое плохое слово, теперь уже наоборот, отсутствует в авторской картотеке.
Хоть бы немного отвлечься на других персонажей, более приземленных что ли: нельзя же все время парить в разреженных горних высях. Не тут-то было. Гибрид Перельмана с Моцартом проживает с бабушкой и дедушкой по фамилии Дедушкины (подобный неймдропинг – тяжелое наследие позитивного книжного олдскула времен СССР: там в нескольких книгах разных авторов фигурируют персонажи с говорящими фамилиями Солнышкин и Ивушкин, призванные выражать детишкам радостный советский позитивчик). И вот бабушка со счастливой фамилией Дедушкина (пятьдесят лет в брачном союзе) «совершенно отдельно, в чистоте и тишине сварит себе кофе и будет слушать Шуберта, без нас. Мы очень разные, в нашей семье у всех свои странности. Дедушка любит книги. А бабушка любит музыку (...) Время после обеда и посуды – бабушкино личное. С ней нельзя разговаривать, ни о чём спрашивать, шуметь. Такое правило: она слушает музыку. Всё. Я редко встречал людей, кто умел бы так слушать».
А вот переписка с подружкой, по всей видимости, в электронной почте: в книге для детей говорить про соцсети не следует, здесь нужны только положительные примеры, а соцсети кишат синими китами, зелеными слониками, всякими яоями и другим непонятным злом (впрочем, в интервью автор вполне адекватно отвечает на все вопросы, в том числе и о соцсетях). Так что учащиеся в меру, без фанатизма и только после выполненных уроков могут получить свой дозволенный компьютерный легалайз в виде обмена информацией по домашним заданиям и вежливых разговоров об искусстве:
«В общем, сначала я ей отвечал только «спасибо». А потом стал рассказывать – какие аккорды на гитаре какого цвета. Как я перебираю эти аккорды и будто вижу наложение разных цветов: будто в тёмном зале большие квадраты лимонного цвета, потом тёмно-гранатовые треугольники, и всё это будто грубой гуашью прямо на стене. Соня сказала – есть такой художник, Мондриан. Я нашёл в интернете – да, очень похоже».
А еще есть такой писатель, Нодар Думбадзе, – как выкрикнул невпопад один задремавший студент на спецкурсе по латыни.
Здесь даже гопник, который чморит гения и знает то самое слово, которое нельзя вслух произнести (вы, наверное, уже догадались, что это слово «урод») и сам без пяти минут гений:
«Он же ты не знаешь, какой. Он стихи любит начала двадцатого века, я и поэтов не знаю таких. И на виолончели играет».
Вскоре выясняется, что он еще и стихи пишет:
«Меня немного знобит. То ли заболеваю, то ли… Раньше у меня так стихи начинались: вот так потряхивает слегка, а потом раз – и пошли слова».
Во второй части книги под названием «Сальери», которая посвящена уже лично ему, он ведет беседы с учительницей музыки о Шуберте и Шостаковиче и совершает ряд поступков, достойных поощрения в стенгазете, если бы таковая могла проникнуть в новую реальность, черты которой также присутствуют здесь весьма условно. Кажется, будто это ремейк советской книги о том, какими должны быть учащиеся в идеале, чтобы служить положительным примером для всяких Отморозей, которым, собственно, это все глубоко по барабану, потому что они не читают книжек.
Первый гений, Лева, в смысле Моцарт, там тоже появится, но уже на вторых ролях и, конечно же, для того, чтобы победила дружба.
Трудно не захлебнуться в этом море позитива, но попробуем выплыть туда, откуда начался заплыв.
В отношении главного героя есть тайна, покрытая мраком, тут читатель может строить свои варианты. Но она не составляет интриги, потому что эта ветвь засыхает и отваливается в самом начале:
«Дедушка нашёл меня в аэропорту, он должен был лететь в Прагу на какую-то конференцию. И там, в аэропорту, обнаружился я, совершенно один. Я знал, что меня зовут Лёва Иноземцев, и что папу зовут Саша, а маму Аня. И что мы живём в девятиэтажном доме на последнем этаже. Больше я ничего не знал; и о моей старой жизни до сих пор ничего не известно. Меня объявляли по радио, а потом даже по телевизору показывали мою фотографию. (...) Хотя бабушка иногда говорит, что меня просто подбросили инопланетяне».
Главное не это. Позитив рулит миром. Добро побеждает зло. Мир не без добрых людей. Верь в добро. Побеждает дружба. Шостакович не отменяет Шуберта. Физики измеряют звук в герцах, а история движется по спирали. Налицо все признаки «интеллектуальной» литературы для детей. И в этом нет ничего хорошего. Во-первых, потому, что это, прежде всего, очень скучно. Громко артикулированные познавательные морально-нравственные стереотипы звучат в книге, где основным фоном является музыкальная тема, фальшиво. Любой музыкант понимает, что это значит, когда играют и поют мимо нот.
«Ему нужен кто-то, Кирилл. Для связи с миром. Проводник. Понимаешь? Он умный, интересный, но у него…у него другая операционная система. Нужен адаптер».
«Я думаю, скоро появятся новые люди. Им не нужно будет ни с кем воевать, это отвалится, как хвост. Может, ты такой человек. Тебе же неинтересно драться, а интересно число „пи“. И мой дедушка — точно такой, новый человек».
Такие книги как не про подростков, так и не для подростков. Ничего общего с мышлением и речью конца второго десятилетия 21 века подобные душеспасительные разговоры не имеют. Это как сусальные открытки со слащавым сюжетом, где холеные розовые детишки пухлыми ручками друг другу протягивают корзинки с гостинцами.
«Позитивчик» сегодня востребован. На него имеется бесспорный социальный запрос, недаром массовые книжные сети ломятся от такой литературы, а книжные издательства, которые специализируются на ней, если не процветают, то, во всяком случае, функционируют. Ее направленность сегодня удачно рифмуется с общим позитивно ориентированным мейнстримом независимых от государственных стандартов альтернативных форм образования. Эти инициативы надо только приветствовать. Однако такой бесконфликтный и всех устраивающий продукт, не являясь носителем уникального личного опыта, работает не на преодоление, а на тиражирование надоевших стереотипов. Он, можно сказать, наследует конвенциональные этические штампы пятидесятилетней давности, а главное, его гладкая обтекаемость никого не задевает и не оскорбляет, потому что являет собой привычные стандарты безопасной и беспроблемной воспитательной литературы. Потому этические клише морального кодекса современного подростка, воспроизводимые по проверенным лекалам социально одобряемой риторики, ничем особо не отличаются от морального кодекса юного пионера.
Именно посредственная массовая советская литература своей полезной и калорийной манной кашей вскормила формацию граждан, которая гордо именовала себя «читающим народом», а теперь сидит в «Одноклассниках», в лучшем случае почитывая рецепты нажористых блюд и самодеятельные сентиментальные стишки, а в худшем – собачась между собой почем зря не щадя живота своего. Потому что это миф, что «добрые» книги учат добру, а «вредные», с точки зрения обывателя, порождают порок. И возлагать на книгу миссию по производству добра бессмысленно, а еще бессмысленнее бросаться эту миссию исполнять. Так что писать книги для подростков, наполненные гуманистическим пафосом – это все равно что лежа пи́сать в бутылку с узким горлом – вероятность попадания в цель примерно одинаковая, даже если это делать под музыку Скрябина.
Книги, адресованные детскому и юношескому возрасту (а точнее, родителям школьников) появляются в длинных списках «Нацбеста» не в первый раз – и я не могу вспомнить ни одного случая, когда это было бы уместно и опыт прочтения можно было бы назвать положительным. Как я уже писала в одной из своих рецензий сезона восьмилетней давности, «я готова считать, что детство – это не всегда и не только «приколоченные к полу деревянные игрушки». Но вот принять как должное банальность и штампованность таких произведений и сегодня совершенно не готова, как и не готова понять, зачем номинировать их на данную премию при наличии огромного количества специализированных конкурсов «детской» литературы.

Нацбестовские рецензии-2

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-2
Муза плюнула нам вслед
(Арина Обух "Муха имени Штиглица")

Наше культурное чиновничество если где и способно проявить широту души, так это в трескучих наименованиях номинаций, титулов, сертификатов и прочих образцах неслыханных бюрократических щедрот. Официальные номинации национальной литературной премии для молодежи, например, называются не какая-нибудь там «Проба пера» или «Ванильная вафля», а, внимание, «Лучший писатель», «Лучший поэт», «Лучший роман». Теперь родители молодого дарования, все дяди и тети могут хвастаться в свое удовольствие хоть перед мамой Перельмана, нисколько при этом не покривя душой: ну, ваш Гриша гений, конечно, но и наш Яша тоже не подкачал и даже ничем не хуже: как-никак, лучший писатель России, вот документальное подтверждение с подписями официальных лиц, сам министр подписал. Трудно сказать, как именно сам виновник торжества воспринимает свалившиеся ему теперь на голову почести и внимание сми, но надо обладать недюжинной критической самооценкой и изрядным запасом иронии, чтобы суметь адекватно оценить как само событие, так и свой реальный личный вклад в отечественную литературу. Хорошо, когда есть и то и другое, как говорил поэт Михаил Болдуман, имея в виду несколько иное, но столь же редкое сочетание природы веществ.
Произведение «Муха имени Штиглица» написано выпускницей данного учебного заведения Ариной Обух, недавно получившей премию «Русское слово» в номинации «Лучший писатель». Арина Обух – художник-график. Я думаю, она погорячилась с названием рукописи. Быть студентом, ходить по лестницам и коридорам старейшего художественного учреждения города, присутствовать на занятиях и контактировать с натурщиками, каждый из которых, конечно же, по-своему интересен, дышать этим воздухом – замечательный опыт, но не уникальный. А раз так, то этого мало для воплощения сверхзадачи, обозначенной в названии произведения. Потому как столь масштабный размах предполагает нечто большее, чем грациозно порхать с одного этажа альма-матер на другой, озорно прогуливать пары с товарищем и даже для этого маловато будет пару раз «спуститься в шахту», где трудятся мастеровые академии.
– «Слушай, напиши книжку про Муху.
— Про какую муху?!
— Да про свою Муху — Академию Штиглица.
— Да, да! Напиши!.. — вторит хор голосов.
Почему я?!
Да не хочу я писать ваши книги, рисовать ваши картины и донашивать ваши бывшие мечты из секонд-хенда!.. Я другое дерево.
— Какое, интересно?
— Синее».
С этого и начинает Арина Обух воплощать свой замысел. Капризно-кокетливый тон, наверное, не лучшее начало для книги, да и слово «синее» слишком двусмысленно, потому что «синий» – это значит «пьяный». Поэтому для художественной метафоры лучше было бы выбрать из палитры любой другой цвет. Ну да ладно, зато дальше мы узнаем много нового: почему «Муху» называют «Мухой», что барон Штиглиц имеет к ней самое непосредственное отношение, здание находится – удивительно! – в Соляном переулке и что название этого переулка происходит от слова «соль». Познавательный историко-краеведческий экскурс на этом заканчивается, чтобы все свое внимание читатель мог сосредоточить непосредственно на самой Арине Обух, начиная с раннего детства. Вот одаренная дошкольница поступает в изостудию Эрмитажа:
« – О боже!.. Если моего ребёнка с такими шедеврами не примут в Эрмитаж, я вцеплюсь в горло Пиотровскому!» [восклицает мама]
В этом месте за кадром должен звучать веселый смех, как в тупых молодежных сериалах, чтобы еще более тупой зритель точно знал, где именно ему следует смеяться. Практически все так или иначе действующие здесь лица (взрослые и ровесники) разговаривают и ведут себя, как глупые персонажи из какого-нибудь идиотского «молодежного» сериала: подают реплики, восклицают, вопрошают и шутят, будто непрерывно пребывая в некой искусственной экзальтации и ажитации, как актеры каких-нибудь фильмов класса D, что идут по СТС.
Вот так, например, разговаривает одногруппник, студент «Мухи»:
«Знаешь! У меня будут жена и дети! А я буду рисовать подсолнухи! Идём, я знаю хорошее место, где продают вкусное печенье! Но я забыл, как оно называется! Оно с сыром! Идём! Тебе понравится!»
Ладно бы этот возбужденный персонаж там был такой один, это даже забавно, но, похоже, он не одинок:
«Зачем ты рисуешь розовое лицо?! Оно же синее! А ухо зелёное! Смотри, какая голова у него квадратная! А у тебя что?! И нога с рукой — это же единая линия! Посмотри направление! Оно подчёркивает стул!»
Оказывается, подобный способ общения в стенах «Мухи» даже является чем-то вроде опознавательного кода «свой-чужой»:
«Слышишь эти речи. И понимаешь: тут свои — с зелёными ушами, малиновым небом и двойками по математике. Родные. Земели».
«Земеля» между тем не унимается: печенье его вдохновило на искусство:
«Слушай, а ты уже была в Эрмитаже? — жуя печенье, спросил мой друг-ровесник.
— Я там с пяти лет.
— Да нет!.. Там же выставка современного искусства!..
— Не интересуюсь.
— Да ты что!.. — закричал мой восторженный друг. — Я был уже три раза! Это грандиозно! Сегодня последний день! И мы пошли в Эрмитаж. И муза опять плюнула нам вслед».
Образ плюющей вслед музы, как рефрен, повторяется неоднократно, это такая находка, художественный прием. В свете приведенных цитат будем считать его удачным: музу с ее желанием плеваться очень даже можно понять.
Героиня (важно, что здесь отсутствует дистанция и повествование идет не от собирательного абстрактного персонажа, а от лица самой Арины Обух), так вот, Арина неоднократно декларирует свою нелюбовь к современному искусству. Эта позиция в тексте ничем не обоснована, просто довольно безаппеляционно заявляется как данность. Выглядит это неубедительно: «Не люблю я современную музыку, я слушаю классику»; «Не люблю современную поэзию, я читаю Пушкина» – это, как правило, стереотипные штампованные ответы людей, которым совершенно нечего сказать о предмете разговора, поэтому в ход идет, по сути дела, неуклюжая ложь. Правильнее было бы говорить не «не люблю», а «не знаю»: «Я не знаю современной поэзии, не знаю, что сейчас происходит с музыкой, понятия не имею о современном искусстве, не могу назвать ни одного имени, ни одной группы, ни одного направления и ни одной тенденции в современном искусстве последнего десятилетия». Или, на худой конец, вообще не затрагивать этой темы: ведь, в конце концов, никто никого за язык не тянет.
Но тема затрагивается, и нелюбимому и неинтересному современному искусству противопоставляется... Козин! Ага, – обрадовалась я. – Конечно же, «не люблю совриск» - это шутка, кокетство, художественная условность, а вовсе не то, что я подумала. Раз в данном контексте появляется Козин, значит, все более чем в порядке.
Но тут произошел облом. Конечно, я имела в виду художника Владимира Козина, который трудится на стыке концептуализма и «бедного искусства», одного из основателей «Новых тупых» и прославленной галереи «Паразит», активно работающей с молодыми художниками (располагается в «Борее»). Но не тут-то было: автор, оказывается, противопоставила совриску исполнителя романсов. «Не уходи, тебя я умоляю,» – вот какого Козина. Это в моде: казаться «несовременной», будто бы опоздав родиться на полтора века, слушать романсы, писать книжки. Но Козин с его романсами на саундтрек к данному скетчкому никак не тянет.
«В назначенный день мама стояла у стенда и долго смотрела в список о зачислении, забыв от волнения мою фамилию (у мамы и папы разные фамилии, потому что они состоялись до того, как поженились).
Домой она ворвалась с тортом и криком:
— Справедливость торжествует!»
Далее все идет своим чередом: «состоявшиеся» родители уверенно ведут дочь к светлому будущему:
«...после восьмого класса мы решили поступать в знаменитый художественный лицей № 190 при Мухе, где родителям сказали:
— Ваш ребёнок талантлив, но совершенно не образован.
Вина висела на папе, который категорически был против, чтобы детей учили рисовать «правильно». И на маме, которая говорила:
— Я родила тебя для счастья, а не для ЕГЭ. Перестань зубрить, иди гулять. Получишь двойку — куплю тебе шоколадку».
Что верно то верно, трудно с этим поспорить: человек рожден для счастья, как птица для полета. И парить в надгорних высях при этом вовсе не обязательно, вполне достаточно прыгать с темы на тему, нигде особо не задерживаясь и ничуть не заботясь о том, чтобы их не то что раскрыть, но даже хоть немного приоткрыть.
«К вере приводит горе. Наш класс был сплошное горе, горе удалое. И многие уверовали в чудо, когда мы все сдали ЕГЭ и почти в полном составе поступили в Муху». Причем «чудо» дружного поступления в учебное заведение всем классом произошло не случайно, а в результате коллективной же молитвы в храме Сергию Радонежскому «об успешной сдаче ЕГЭ» (по инициативе учительницы).
«Сдав ЕГЭ, хотелось дать клятву: «Я обещаю отныне и вовеки быть счастливой и забыть про косинусы!»
Ну, надо думать, и то и другое удалось.
Приведенные здесь цитаты достаточно красноречиво характеризуют стиль, над которым еще нужно работать. Это дело наживное. Уникальный опыт в теме, за которую взялся автор, пока что отсутствует – предъявлять его отсутствие молодому писателю надо с осторожностью. И это тоже дело наживное. Но в таком случае, за отсутствием опыта нужен уникальный взгляд, работа с текстом и работа с языком. К сожалению, данное произведение мало что может добавить к картине мира и, что особенно огорчительно, к картине речи. Оно написано языком неинтересным и однообразным в лексическом и интонационном плане, если, конечно, не считать бесконечных восклицаний и риторических вопросов: «А потом [на выставке] возникают персонажи (…) У какой картины они остановятся? Понравится ли она им? А как они узнали о выставке? Может быть, они пришли только на фуршет?»
Если вычесть из текста риторику и восклицания, то образовавшиеся пустоты заполнит вялая и скучная «лирика» жидкого замеса, субстанция, по своей текстуре напоминающая манную кашу на воде.
«А незнакомцы… Кто знает, зачем приходят незнакомцы? Мне кажется, все незнакомцы — это ангелы. У которых нет дел на Земле, и они блуждают по выставкам...»
Выставка, которая, в отличие от современного искусства, смогла вдохновить автора на столь лирические размышления, называется «Эволюция иллюзий», что показательно. Цикл про «Муху» закрывается, не успев раскрыться. Дальше идет следующий цикл салонных зарисовок. Здесь нас ожидают флористки, розы, обернутые черным бархатом, воображаемые смерти соперниц, «чужие ностальгии», иносказательные Драконы, Сонный Царевич и тому подобный бутафорский нафталин. Второй цикл также закончится, не успев начаться, а дальше последуют благости, которые, наверное, растрогали, (а не оскорбили) религиозные чувства расщедрившихся членов жюри: тут описывается добровольное волонтерство в храме по освящению крещенской воды (на Крещенье) и куличей (на Пасху), и рассказ, посвященный маме («Мой ангел - ткач»): «он любит свою Родину [в смысле, ангел, то есть, мама] и пребывает в ностальгии. И у него все время выходит облако. Это патриотично». «В этом вы с ангелом похожи. Вы оба пребываете в ностальгии. Ностальгия ― это одна из нитей основы». Какой такой основы? Неважно, главное, что основные скрепы отработаны, что очень похвально и заслуживает поощрения. Даже несмотря на то, что слишком часто повторяется иностранное слово «ностальгия». Но значит оно тут, хоть это и «одна из нитей основы», наверное, то же самое, что и «эволюция иллюзий».

СЕРПОМ ПО ЯЙЦАМ

СЕРПОМ ПО ЯЙЦАМ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Я девица довольно уже пожилая
и достойно сгинаюсь под старостью лет.
Но с отродьем мужским никогда не вела я
половой разухабистый кордебалет.
Не ходили за мною хвосты-кавалеры.
Я с тех пор, как пошел мне двенадцатый год,
избегаю ялдыжников, словно холеры,
и за няньку служу у богатых господ.
Чтоб меня соблазнить на совместну стыдобу,
не нашелся такой-растакойский жених.
От потомства свою соблюдая утробу,
никогда не имела я детищ своих.
Но с дети́щами я обращаться умею.
Вона вымахал боров – поповский сынок.
Я, бывало, его обниму и пригрею
и шутя потреплю дурака между ног.
Да и то – отрастил он хозяйство такое,
что не боров, а даже скажу – жеребец.
Скоро станет гулять по-над Волгой рекою
и елдырить саратовских вялых овец.
Поутру ажно простынь вздымается ко́лом.
Я к ему обращаюсь: – Поди-ка посцы!
И по-свойски ему говорю для прикола:
а не хочешь, Никола, податься в скопцы?
Паренек-то пытливый: залез в интернеты,
все тотчас разузнал про скопцов и хлыстов
и, вошед без портков, прикрываясь газетой,
говорит: – Я к обряду морально готов!
И физически тоже. Описывать действо
оскопления барина в бане серпом
ни к чему. У мальчонки закончилось детство –
как отрезало. Коля запел петухом.
Поначалу у тяти в церковном ансамбле,
а потом в телевизор забрали ево.
Там певцов специально кастрируют саблей,
чтобы пение стало похоже на вой.
А у Коли уже без того все готово.
Громче всяких нерусских он глотку дерет.
Про свою биографию жизни на шоу
он теперь без зазрения совести врет.
Был, согласно фамилии, прежде – смуглявый:
Чернышевич, не то – как его – Чернышков.
А теперь – курам на смех – хоть голос писклявый,
псевдомином басистым прикрылся – Basskoff.
И волосья, как баба, покрасил в блондина,
став с годами во всем походить на свинью.
А потом – поглядите, какой уроди́на –
ни копейкой не вспомнит он няньку свою.
Сам народ надирает навроде Мавроди
в пиджачке из «Армяни», а не из сельпа.
Что бы жда́ло поповское это отродье,
если б я не взяла в свои руки серпа?
Только книжки дурные, да пьянство и драка,
на яврейке женитьба со свальным грехом.
Или б сгинул в Сибири бумагомарака.
Ну а тут его вжик – и запел петухом.
Ну конечно, такое с собою содея,
и не так запоешь петухом – без елды.
Как раззявит хлебало – так всея Расея
с телевизора прямо ныряет туды.
Невдомек дураку, что с моей хирургии
он не пятой колонною стал, а звездой.
Из-за книжки поганой, что против России,
в каталажке бы сдох со своею елдой.

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Из Петербурга поезд движется в Страха́нь.
Там бьет по головам шлагбаум баум баум,
брюхатая цыганка в рот, как в грязную лохань,
сует окурок, а вокруг из местных флор и фаун
собачья свадьба, да стеной – уда́лый борщевик
на страже родины стоит, как полк, неколебимо.
Полканы ссут перед полком, стозевен стайный вид
и чудище обло́, лая́й и непокобелимо.
Ощерясь, Ртищево жует врагов трехзубым рОтом.
Курбатый, как вомбат, Тамбов пинает их ногой.
Родной Мичуринск от врага хранит чугунный ботан,
вцепляясь недругу в горляк ученою рукой.
На дровнях обновляет путь в Московию Радищев.
Его перо достигнет дна, а нам не будет дна.
На каждой станции сойти – хоть Ртище или Днище,
а хоть и Сратов – вместо дна зияет тьма одна.
Но под вокзальным фонарем зато светло, как в морге:
идет из чрева голова – ликует весь народ.
И вот цыганское нутро сейчас на свет исторгнет,
метнет из шахты на гора́ стремительный приплод.
Как тридцать три богатыря повылезли из тьмы:
Есенин, Бродский, Пастернак во тьме как жар горя, –
ЛермОнтов, Пушкин, Мандельштам. Их тьмы и тьмы и тьмы.
И вот извергнуло нутро финального хмыря.
Поднялся на ноги с трудом последний индивид,
готовый гением своим сразить наверняка.
Кишкою с ног до головы он намертво обвит,
а главное, без глаз, ушей, лица и языка.
Его манит в свои ряды бессмертный борщевик
железом жечь без языка врагов мозги и плоть.
Но нечем перегрызть ему пупочный змеевик,
за тем и опыты свои над ним чинил господь.
И вот к поэту подвалил вокзальный вертухай
и сам зубами перегрыз кишку змеевика,
взял сверток на руки, а с ним и родина – Страха́нь.
Они сейчас его воткнут среди борщевика.
На радостях у немтыря прорезалась гортань.
Он начал громко песни петь и выть неутомимо.
Стоят несметные полки, храня Тмутаракань,
а он орет на всю Страхань весомо, грубо, зримо.
И даром, что вокруг него обмотаны кишки.
Его отечество теперь – ряды борщевика,
непобедимые никем несметные полки, –
и песней их зовет на бой отважный сын полка.

ТУРГЕНЕВСКИЕ ДЕВУШКИ

ТУРГЕНЕВСКИЕ ДЕВУШКИ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Полноте, барин, грустить у камина.
Близок зазимок – пора на охоту.
Лучшего нет для души витамина,
чем с ружьецом побродить по болоту.
Зайца сполошного закараулить,
следом пройтиться кабаньим и лисьим.
Будет уж репу маделую мулить
книгами-фигами да рукописьем.
Без толку бучить мозги у камина,
книжки читаючи денно и ночно!
Квело сутуля бобыльскую спину,
надо ли жить бирюком суходрочно?

Ветреных барышень в русских усадьбах,
будто миног на серебряном блюде,
весь интеллект – на балах поплясать бы,
да пообжаться с каким-нибудь дюдей:
с семинаристом – прыщавым дрочилой,
с комедиантом – пожизненно пьяным;
даже не брезгуют старым хачилой
типа Данелии с Джигарханяном.
Дерн черноземной кулиги спрессован
тылом укромным девичьего тела.
Барин тщедушен, зато образован
и непривычен боянить без дела.
Барышням ближних и дальних усадеб
мозги запудрить не так уж и долго.
Он их, как уток, на травке усадит –
суслить давай, не боясь кривотолка.
Всех поматыжит пальцами скоромно
и, языком одобрительно щелкнув,
каждой из дюжины девушек скромных
желудь скользучий замацает в щелку.
Глаженный желудь скользнет ненатужно –
завязь проклюнется в девственных чревах,
чтобы впоследствии вырасти дружно
вновь на дубовых и сильных деревах.
Благостен курс из десятка занятий
без погружения в литературу.
Скоро унылый и нудный писатель
станет любимым наставником-гуру.
Проникновенному слову послушно
настежь открытое девичье сердце.
За руки взявшись и встав полукружно,
в лес пошагали на берег озерца,
где литератор в осеннем пейзаже
давит мудями льдяные осколки:
по буеракам ползет в камуфляже,
уток и вальдшнепов бьет из двухстволки.
Меткий охотник коварством стратега
и хладнокровием снайпера блещет.
Шепчет по лесу лядащий чичега,
за ворот водробь хлябящая хлещет.
Выпь проголосно кричит на болоте,
брешет выжлок облоухий впустую.
Точным дуплетом на автопилоте
цель поражает стрелок непростую.
Всех до одной – без прелюдий и терок
с первых шестерок уверенных залпов
он уложил на траве, как тетерок,
как по линейке – ногами на запад,
бледными чреслами – чересполосно.
И от безлюбья, тоски, голодухи
выпь все вопит и вопит проголосно,
воет тоскливо выжлок облоухий.
Русский ландшафт небогат новизною:
топи, овраг, буерак да канавы.
Но на девичьем взошли перегное
юные кроны зеленой дубравы.
Тянутся споро дубки молодые,
дружно поднявшись из мертвого чрева,
кровь матерей напитала густые
свежие ветви упругого древа.