Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

ПРЕКАРИАТ

ПРЕКАРИАТ

Я работаю в крупной торговой сети,
молчалива, скромна и смугла.
Видишь бейдж у меня на груди? –
«Оператор-кассир ЕбалА́».
Насмехаются пусть надо мной мудаки,
свое имя коверкать не дам:
благозвучно и строго на всех языки́,
моё имя приятно для ртам.
Не Татьяна – по-нашему это «блоха»,
не Наташа – «тифозная вша»,
не Елена – по-нашему «член петуха»,
и не Настя, что значит «парша»;
не какая-то Света – «термит, саранча»,
не Оксана – «верблюжий плевок»,
не Ирина, что значит «урина, моча»,
не Галина – «кусты между ног»;
и не Ольга – «коровья лепешка» – и не
Валентина – «мошонка быка»;
не, тем более, Дарья – «подошва в говне»,
и не Анна – «баранья кишка».
Не Любовь – в переводе «фурункул в носу»,
не Людмила – «слоновий навоз»,
не Анжела, что значит «у всех отсосу»
и не Катя – «ослиный понос».
Мое имя – ударный и радостный труд
в хлопкоробных полях – не в «ДиксЯ́х»,
где бесстыжие руки хватают за груд,
чтобы сфотать мой бейдж на сисЯ́х.
Магазин многолюден, как два кишлака,
а еды в нем – на пять кишлаков.
К первой кассе стоит двадцать два ишака,
ко второй – пятьдесят ишаков.
Моя касса сегодня ломалась раз пять,
покупателей мысли ловя, как радар,
и плохие слова начала пробивать –
я читаю их там, где цена на товар.
Подошел старичок, от горшка два вершка,
пробивать доширак – побежала строка:
«Я спокоен, на выход иду налегке.
Не спалить бы пузырь коньяка в сапоге».
Вот на бедной старушке завис аппарат,
прочитав ее мысли про грязный разврат:
«Я лежу на столе средь закусок и вин,
с президентом в костюме драг-квин».
Вот приличный мужчина, похож на индюк.
Но не мозг в голове, а дырявый бурдюк.
В нем три мысли такие: «скорей бы поссать»,
«где бы денег достать», «вот бы хуй пососать».
Покупатели к ночи все злей и наглей,
туйдукИ́ и дудУ́ки играют в ушах,
и слезятся глаза от вонючих рублей,
и мой нос, как усталость, растет на дрожжах.
Задевает за буквы и цифры мой нос,
стал он длинный-предлинный, как диджериду,
как рабочее время, как Охтинский мост,
пробивая одно только слово «в пизду».
Касса встала. Наладчик пришел, программист:
покумекал, и снова строка поплыла:
«До скончания века за кассой томись,
вот такое заклятье твое, ЕбалА́.
Все границы миров на железном замке».
Вот что я прочитала в бегущей строке.
Капибары и белки деньгами хрустят,
жирной крысой метнулась напарница – шварк!
Важно свинки морские на кассах сидят –
весь контактный как есть зоопарк.
С грызунами в бессрочной сижу западне,
Карлик Нос нам товарищ и брат.
Он такой же, как мы, на чужой стороне
гастарбайтер и прекариат.

ЕДОДОЙ

ЕДОДОЙ

До самых до окраин вдоль Невы
я на спине несу в народ сундук жратвы.
Не по автодорожной полосе,
и даже не как все в обход шоссе,
где стройки, гаражи и мусорные рвы.
Мой путь лежит через туннель коровьей головы.
Чтобы прорваться сквозь коровии мозги
в лазурных спорах рек, озер, как сыр рокфор,
сперва забраться надо с правильной ноги
в то ухо, где горит из тьмы сигнальный семафор
и габаритные кругом мерцают огоньки.
А дальше без помех летишь, как метеор.
Несу я короб на горбу с народною едой.
Видны издалека шафранные кубы.
Я под таким, как под бетонною плитой:
они тяжелые, зараза, как гробы.
И слово странное на них такое: «Едодой».
У крупных сервисов названия грубы,
черны и непонятны никому,
зато все двери открывают, как пароль.
Корова тоже не алё: все только «му» да «му».
Она не знает, в чем её всамделишная роль –
не в том же, чтобы мне ходить не через СМУ,
где риск свернуть башку и всяческий дестрой.
Теперь я делаю мгновенный марш-бросок.
Я стала всех вокруг проворней во сто крат.
Не нужен гироскутер мне и моноколесо,
не нужен мне сигвей, скейтборд и самокат.
Челночным ходом я сную меж полюсов:
залезла – вылезла, и вновь вперед-назад:
Ударников кормить, поить Большевиков.
Моя корова ждет меня под вантовым мостом.
Ей одиноко среди каменных быков –
никто ей не кивнет и не махнет хвостом,
поскольку нет в них секса и мозгов.
Я, жрица пицц и осетинских пирогов,
среди базальных зон, базальтовых аллей
вдруг приняла коровий мозг за неземной ландшафт.
Мой желтый ящик на спине мигает, как дисплей,
я Нейлоармстронг на Луне и нейроастронавт,
разведчик кратеров цветных, неоновых полей,
электропрохладительных люминесцентных шахт.
Из недр вдруг рвануло серой и бедой.
Извергся взрыв, и ток ударил из нутра.
Пошли электровспышки чередой,
сливаясь с маревом хвостатого ядра,
лучи сложились в слово «ЕДОДОЙ» –
и тотчас лопнула защитная кора.
На скотобойне правит бал высоковольтный ток,
осуществляя смерть скота гуманно, по-людски.
А я не в силах завершить свой пеший марш-бросок:
все габаритные давно погасли огоньки,
внутри – кровавый кипяток, снаружи – черный смог,
и одиноки под мостом бетонные быки.

Нацбестовские рецензии-13

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-13
Видимость в мутном воздухе. Туманы и мгла
(Дмитрий Дергачев "Папиросы")

Чрезвычайно странный вводящий в оцепенение текст, депрессивный и завораживающий, как какой-нибудь коматозный дарк-джаз в духе «Bohren und der club of gore».
По сути это болезненный обстоятельный авторепортаж с разделительной полосы, отделяющей безлюдное рабочее предместье, малознакомую бедную городскую окраину от мира мертвых, который на самом краю двоемирия сливается с реальностью и втягивает ее в себя. Признаки бытовой реальной жизни предельно предметны и даже промаркированы не в переносном, а в буквальном смысле – описаны детально, как при плановой инвентаризации в какой-нибудь конторе, и пронумерованы:
«В семь часов вечера на шестом трамвае рабочие едут из фабрики номер пятнадцать с красной звездой над воротами в пивную номер четыре с двумя красными раками над входом, и заказывают пиво. Они стригут свои волосы в расположенной рядом с пивной парикмахерской «Ампир», также имеющей свой номер, и моются в третьей бане. С сомнением рассматривают они винные бутылки на магазинных полках: No. 5 Саперави, No. 11 Чхавери, No. 19 Твиши, производства тбилисского завода номер 11. Кривятся – номера портвейна вызывают у них больше доверия. На каждом предмете поставлен номер, и тела рабочих размечены цифрами и пунктирными линиями, как туши предназначенных для разделки коров в поваренных книгах. И головы рабочих разделены под волосами на разные отделы, как головы фарфоровых истуканов в кабинетах старинных докторов френологии».
Казенная штампованная конкретика, точные инвентарные номера, закрепленные за каждым видимым предметом, вещью или осязаемой сущностью – это спасительные зарубки, за которые изо всех сил пытается уцепится человеческое сознание в стремительно ускользающей бытийственности, все глубже втягиваемой в воронку небытия и полного забвения. И именно поэтому здесь так резко наводится оптика на множество окружающих малозначимых объектов, частностей, деталей, а также действий, на которые в обычной повседневности не фиксируется внимание и взгляд чем-либо занятого или погруженного в себя человека:
«Чайники ставятся на огонь, бутылки достаются из карманов, расстилаются газеты, режется снедь, варится картофель и макароны. В примусы доливается керосин, в печки подбрасываются дрова и уголь, взгляды кидают на газовый счетчик. Гудят радиоприемники, хлопают фрамуги и форточки, вертятся ручки граммофонов и патефонов, свистят гармони, чистится обувь, вытряхивается мусор из карманов, подбираются упавшие копейки и гребенки. Те, кому это необходимо, точат свои опасные бритвы. Отточенные бритвы кладутся на полочки над умывальниками или в карманы. Следующим утром мажут щеки мылом, глядя в обломок зеркала, или в зеркало целое. Хлопают по щекам зеленым одеколоном, хлопают подтяжками. Зажигаются примусы, газовые горелки и папиросы. Фабрики гудят. Едут и скрежещут трамваи».
Подробная по-бухгалтерски точная инвентаризация повседневной рутины, привычного ряда действий, стереотипных бытовых ритуалов и предметов бедного советского быта напоминает художественную эстетику московских концептуалистов, особенно И. Кабакова, а сумеречная скудная колористика и атмосфера окраинных локаций и ее вялых обескровленных ритмов, лишенные всяческой ностальгической поэтизации, похожа на рассказы 30-х годов советского писателя Юрия Германа; их атмосфера визуализирована в скупой черно-белой эстетике кино А. Германа значительно позже, лет через 50.
В тексте множество примет ныне ушедшей натуры: пустая концертная площадка в парке, уродливые гипсовые статуи с отбитыми руками, деревянные бараки, керосинки, пивная, газетные киоски, тир, керосиновая лавка, тусклый привокзальный буфет, духовой оркестр с помятыми трубами, трамвайная вагоновожатая с билетной катушкой:
«Переходя из улицы в улицу, я попал в конце концов на маленькую площадь, где расположен был рабочий клуб, с колоннами и фронтоном, украшенным звездой и гипсовыми лавровыми листами. Перед клубом стояли скамейки, и на одну из них, оглядевшись украдкой, я сел». Все напоминает старые архивные снимки, на которых изображены знакомые места, но иные до неузнаваемости. Само время здесь замерло, сломалось, как неоднократно попадающиеся нам на глаза разобранные на части сломанные часы, хранящиеся в коробке, хоть точно указан год, 1963.
Человек после смерти отца переехал жить в доставшуюся ему освободившуюся комнату в деревянном бараке на окраине. Там почти нет вещей, только кровать и шкаф. На общей кухне, которая всегда пустая, он по утрам кипятит чайник. Предельно аскетичный быт, чай без еды, отсутствие дел, каждый день отключают электричество с вечера до полудня, вставать темно; жизнь утратила какую-либо структуру, и он бродит по незнакомым почти безлюдным замусоренным улицам, на карте напоминающим части свиной туши, будто в чужом мире, ищет магазин или буфет, едет в холодном пустом трамвае, не знает, где заправить баллон с бытовым газом, хочет купить керосинку, но почему-то не покупает, хочет поехать куда-нибудь на море, но не едет, хотя уже и пришел на вокзал. Отчужденность, изоляция, неприкаянность, бесприютность; местность день ото дня не становится знакомой, а становится все более чужой, скучной и холодной.
Человек переодевается в старое отцовское пальто, чтобы ничем не выделяться на фоне местной равнодушной обыденности, стать ее никем не замечаемой частью, слиться с нею, сделаться невидимым. Метафорический ритуал с переодеванием полностью реализовывается, вплотную приближая к пограничной линии, отделяющей бытие от небытия, и теперь он уже сам, почти утрачивая телесность, находится на грани исчезновения:
«Ты носишь пальто мертвеца, местного жителя, чтобы никто не обнаружил в тебе постороннего (...) никто не знает, где я нахожусь, и даже старик из столовой, вздумай он зачем-либо меня разыскивать, не сумел бы найти меня среди одинаковых комнат предместья, скрывшегося за одной из обитых фанерой дверей. Заперевшись на крюк, и надев пальто своего отца, буду я сидеть в этой комнате, ухом прижавшись к динамику радио. Я отращу усы, как у пожилого рабочего, и кто теперь узнает во мне постороннего (...) и так трудно понять, что случилось».
После этого мир, все ближе сдвигаясь к границе двоемирия, становится все более призрачным, потусторонним:
«В воздухе еще запах угля с товарной станции. Табак и уголь. Окраина обступила меня, словно партизанский отряд. Все выглядит здесь неестественным и смутным, словно затянутым паровозным дымом – так всегда казалось мне, когда я случайно попадал на окраину, или в пригородном поезде проезжал через рабочие слободы. Словно смотришь сквозь закоптившееся стекло».
Та сторона, в которой он, уже невидимый, скоро должен и вовсе исчезнуть, сама подает ему явный и недвусмысленный знак:
«Моим вечерним чтением стала в тот день найденная на лестнице научно-популярная брошюра профессора Шаронова «Наблюдение и видимость», написанная им, судя по имени книжной серии на обложке, специально для солдат и матросов. «Видимость в мутном воздухе. Туманы и мгла».
Но не эта книга здесь знаковая, а тибетская «Книга мертвых», о которой человек всего лишь прочел в старой газетной вырезке и безуспешно ищет ее у букинистов и в библиотеке, не замечая изменения живой оптики на мертвую: «уличные предметы приобрели вдруг удивительную отчетливость, как если бы посмотреть на них сквозь особые очки, или, может быть, фарфоровым глазом мертвых».
«За три копейки, вложенные в ладонь кондуктора, трамвай доставляет тебя в мир мертвого – в комнату метранпажа, чьими руками и были возможно сработаны свинцовые клише с цифрами и планками, для печати на тонкой бумаге зеленых трамвайных билетов, один из которых стал для тебя пропуском в задымленное пространство потусторонних пригородов».
К концу повествования ткань помутневшей сумеречной реальности все более истончается и в конце концов полностью втягивается в воронку небытия, увлекая за собой безымянного повествователя, который, возможно, гибнет под колесами поезда, но читатель узнает об этом по косвенному признаку – клочку местной газеты, из которого, в общем, не явствует, кто конкретно был задавлен; может быть, этот обрывок газетной заметки с проишествиями находится в одном ряду со всеми остальными предметами, частностями, деталями изображенного здесь мира, «видимость» которого в «мутном воздухе», «в тумане и мгле» весьма условна. На самом деле тут все: доставшаяся от умершего отца комната в бараке, кухня с пустым газовым баллоном, пустой чай, внезапно исчезнувший сосед, затерявшийся магазин, где ничего нельзя купить, все предместье с чужими незнакомыми улицами, пустыми трамваями, редкими равнодушными прохожими, заброшенные площадки, духовой оркестр с похоронными маршами и вокзал – это все и есть мир мертвых по той простой причине, что в нем нет ничего живого. Герой в начале повести по сути дела вместе с извещением о смерти отца получает в конверте ключи от этого мира, поэтому и отправляется туда, как на тот свет: вымытый и подстриженный наголо, ничего с собой не взяв, без вещей и взяв расчет на работе, то есть с концами, навсегда. А железнодорожный мост, который поначалу принимается за условную границу между мирами, на самом деле оказывается просто переходом из одной в другую, только еще более глубокую и темную форму инобытия.
С этой рукописью, надо сказать, произошла довольно странная вещь. Пытаясь найти в интернете какую-либо информацию о заинтересовавшем меня авторе, я не нашла ничего, кроме нескольких публикаций в журнале «Топос» за 2003-2004 г (под редакцией Дмитрия Бавильского). Там были две подборки стихов, а главное, роман «Запас табака», датированный 2003 годом, который, к моему удивлению, оказался не чем иным, как рецензируемым произведением «Папиросы». Другой какой-либо актуальной информации об авторе найти не удалось. Вопрос, что это все значит, мне хотелось бы адресовать номинатору.

БЕЛАЯ НОЧЬ

БЕЛАЯ НОЧЬ

Конторская крыса Бойко Инна Сергеевна,
непринужденно болтая с какой-нибудь старой сволочью,
любила ввернуть, сигарету куря манерно,
что она, по сути, относится к людям творческим.
Производить впечатление ей удавалось смолоду.
Она ко всем обращалась «сударь» и по имени-отчеству.
Однажды, сидя полдня в очереди к проктологу,
она поставленным голосом развлекала очередь.
О своей профессии намекала завуалированно,
сущность ее скрывая из ложной скромности,
диковинными словами легко жоглировала,
сглаживая беседы паузы и неровности.
– У некоторых бывает диагностическая эклектика.
Она образом жизни, как правило, спровоцирована.
Вот Достоевский, к примеру, был эпилептиком,
наркоманом, а также вич-инфицированным.
Прикрепленные к кабинету проктолога граждане,
оставив мысли о задницах с геморроями,
слушали лекцию, дружно раззявив варежки,
с телесного на духовное перестроены.
Вдруг неприятный голос прервал ее:
– Слышь ты, бабка!
Хочешь увидеть, каким он был эпилептиком?
Тут Инну Сергеевну кто-то схватил в охапку
и поволок, как тюк, прямиком под лестницу.
В захламленном помещении пахло сыростью.
Инна Сергеевна наступила ногою во что-то мерзкое.
На вонючих тряпках в довершение всей постылости
сидел враскорячку бомж, ковыряя в зубах стамескою.
Взгляд его был бессмысленный и угашенный,
грязная бородища свисала клочьями.
Видно было, что в этой дыре загаженной
он обладал особыми полномочиями.
Он обратился к ней по имени-отчеству,
только почему-то назвал Аленой Ивановной.
– Рады вас видеть, – сказал, – мы оченно,
вылез из заскорузлых тряпок и встал с дивана.
Даже не зная, как поддержать беседу,
Инна Сергеевна к выходу стала пятиться.
Бородатый вплотную за ней проследовал,
но, как ни странно, не стал препятствовать.
Она оказалась на незнакомой площади.
Правда, в ней проступало смутно что-то знакомое.
Как будто бы Инна Сергеевна попала в прошлое
и не может вспомнить что-то важное и искомое.
На домах не было ни номеров, ни вывесок.
Она пошла вдоль канала, надеясь выйти к метро.
Единственная надпись, что она по пути увидела –
баннер через всю улицу с иностранным словом «ZERO»
Что это значит, было ей неизвестно,
хоть она себя мыслила человеком творческим.
Она шла одна по странной безлюдной местности,
мечтая хоть кого-нибудь здесь увидеть воочию.
Битым стеклом как песком усыпана улица,
по осколкам едва ступая, боясь пораниться,
видит: кто-то навстречу идет, сутулится.
А вдруг преступник, злодей? Впрочем, уже без разницы.
Она шла так долго, как до Купчино или Дыбы,
но так нигде и не встретила ни одного прохожего.
В горле давно пересохло, глотнуть воды бы,
но ни ларька, ни воды – вообще ничего похожего.
Инна Сергеевна к незнакомцу кинулась, как к родному.
А он ее осадил: – Ну что, Алена Иванна?
Никак, я вижу, не можете выйти к дому?
А вы уже дома: здесь ваш сортир и ванна,
только вот спальни нет, потому как вам сон не нужен,
как не нужны продукты, деньги или вода.
Вот штукатурка, стекло, а это – гипрок на ужин.
Вот и ваша еда, старая вы манда.
У Инны Сергеевны вырвалось по привычке:
– Представьтесь, сударь.
– Аркадий Иванович Свидригайлов пред вами, притом живьем!
Я педофил и мот, задолжал Альфа-банку ссуду,
вот и ходим по битым стеклам, и ничего, живем.
Даже вместо воды здесь только одна солярка,
а вместо хлеба, как сказано выше, один гипрок.
А фрикасе, профитроли или пулярка –
это все больше в книгах про бесов или «Игрок».
Вместо зверей и птиц здесь чурбаны лютуют.
Они в специальных клетках по темным углам сидят.
Каждую ночь выходят и радостно салютуют
всем, кого они трахнут или кого съедят.
– А чурбаны лихие, кто они все такие?
– Это, пардон, отребье главного чурбана.
Был такой хмырь, Чурбанов, в застоя года глухие,
брежневская шестерка – истинный Сатана.
Рвали его на части мстительные афганцы,
мрачные дезертиры, злобные любера.
А из его ошметков зэки и оборванцы
гроздьями вырастали, люмпены, фраера.
Шарились по притонам и крали вещи –
цыгане, бомжи, бродяги, всякая гопота.
А теперь пошли убивать. Свидригайлов взглянул зловеще.
Раз – и резко оскалил зубы, два – и пена пошла со рта.
Три – и демон упал вперед и впился зубами в горло.
Перед глазами жизнь пронеслась, как пустой вагон.
Как ускоренный кинофильм. Стало холодно и небольно,
будто в зале погас экран. Будто хрустнул в зубах попкорн.
Вот рассеялась темнота, под иконой коптит лампада.
В низкой комнате духота; сквозь замызганное стекло
виден грязный кусок двора и глухая стена фасада.
Вот на лестнице скрип шагов. И зажато в руке бабло.
И голова трясется, как у старухи-процентщицы.
И на пол какая-то дрянь все капает с подоконника.
Воняет жжеными тряпками, все ближе шаги по лестнице.
А вот в дверях с топором и сам Родион Раскольников.

ПИКНИК

ПИКНИК

Чебурашкина не имела проблем в социальном плане.
Училась средне, никаких не читала книг.
После колледжа трудилась менеджером в «Ашане»,
один раз была в БКЗ на группе «Пикник».
Не понравилось: не оставило впечатлений.
Была скучно: что за пикник без пива и шашлыка.
Ни в фильмах, ни в музыке у нее не было предпочтений.
Ее выручала фраза: «я от этого далека».
И от нее было все далеко, кроме конкретной цели:
найти приличного мужа, крепко стоящего на ногах.
Неважно, какой он будет, извиняюсь сказать, в постели,
главное, чтоб был малопьющий и при деньгах.
Вот у ее сестры, например, был мужчина видный:
у него до колен дубина, есть фуражка и кобура.
А вот где ей попался такой экземпляр завидный,
так она об этом не делится нихера.
Быть женой полицейского выгодно и престижно,
потому что он уважаем в обществе, патриот,
не урод волосатый, не хипстер, не ботан книжный
и не гастарбайтер какой-нибудь, нищеброд.
Говорят, участковый – это ведь от слова «участие» –
в жизни каждого гражданина, в человеческих добрых делах.
И сестра, если честно, недостойна такого счастья.
Ей без разницы кто – лишь бы было чего в штанах.
Значит, надо сестренку куда-то того – задвинуть,
перед православным чувством несколько согреша.
Есть одно местечко, где можно бесследно сгинуть:
в морозильных камерах гиперсети «Ашан».
Как-то видит: сестра с корзиной идет на кассу,
и причем одна – на дежурстве, как видно, муж.
Под предлогом устроить к пасхе парного мяса
заманила сестрицу в отсек для разделки туш.
– Разговляться надо в праздник не чем попало,
а российским нашим фермерским свежаком!
И она к верстаку мясному сестру прижала,
рубанув сплеча обвалочным тесаком.
И, разделав тушу по схеме торговой сети,
разрубив технично на правильные куски,
прямо там, в морозильной студеной клети,
аккуратно их развесила на крюки.
Полчаса спустя освежеванная сеструха
в мясорубке уже вертелась, как спортлото, –
это не на дому, блин, расчлененка трупа,
чтоб куски на глазах у соседей таскать в пухто.
Все стерильно и строго технологично.
От сестры по ходу осталось одно пальто.
Креативно выглядит и прилично.
В «Эйч энд Эме» куплено, не в «То-то»!
На себя прикинула: чо, прикольно!
Участковый будет сегодня мой.
И вполне осталась собой довольна.
И отправилась бодро к сестре домой.
В двух руках пакеты с элитным фаршем.
Вот на кухне дымится гора котлет.
Через час хозяин нетрезвым маршем
из дверей проследовал в туалет.
Чебурашкина быстро под одеяло
с головой запрыгнула и глядит,
как вдовец, раззявив свое хлебало,
за столом, похрюкивая, сидит.
Шесть котлет схомячил, причем без хлеба,
из супруги собственной, а потом
рядом лег, потыкался пальцем в небо,
захрапел у стенки, раззявив ртом.
В воскресенье заново разговлялись.
Он ее яичком кормил с руки.
По-супружески весело забавлялись,
на мангале жарили шашлыки.
Так простая девушка в одночасье
догнала назначенное судьбой.
Обрела любовь и поймала счастье,
как жар-птицу женственною рукой.
Повторяя статью изгиб гитары,
потянулась к мужу, слегка дрожа,
и кусок прожаренный с пылу, с жару,
чуть подув, протянула ему с ножа.
Участковый, хрюкая от восторга,
заглотив горячий кусок жены,
посинел, схватился рукой за горло,
захрипел и умер, насрав в штаны.
Чебурашкина долго сидела в трансе.
На поверку любовь оказалась зла.
Получилось, словно в дешевом фарсе:
встала жертва им поперек горлА,
принимая косвенное участье
в пикнике семейном. И вот итог.
На чужих костях не построишь счастья.
то был стол, а теперь, извините, – гроб.
Несмотря на это, пикник удался:
был мангал, и пиво, и шашлыки.
Пели иволги, плавно камыш качался,
и тянуло свежестью вдоль реки.

Жюльен и Сало

Все чучела представителей местной фауны в городском краеведческом музее Крондштадта вчера были завернуты в полупрозрачную пленку-паутину, под которой с трудом, при напряжении зрения и воображения угадывались рога, уши, хвосты и лапы. Если заранее не знать, что в этом заматывании пленкой ветхих музейных зверушек, собственно, и заключается творческий прорыв молодого представителя европейского искусства, посетившего наши суровые морские рубежи, то тут можно было сделать только один вывод: в музее вот-вот начнется ремонт и поэтому постоянную экспозицию местных чучел заботливо по инструкции укрыли от строительной пыли и штукатурки, что естественно и логично.
Именно так, и никак иначе мог бы подумать любой нормальный человек, кому бы пришло в голову безо всякого повода посетить в рамках семейной культурной программы краеведческий музей. А вот как раз таки вчера нормальных, так сказать, людей, что местных, что специально с немалыми трудами добравшихся до Кронштадта, в музей и на порог не пустили. В дверях стоял здоровенный старый дядька в форменной рубашке вневедомственной охраны, эдакий медведь-держиморда, и блокировал вход.
– Закрыто! Посторонним вход воспрещен! – приветствовал он семейную пару интеллигентного вида, добравшихся до труднодоступной местности городской маршруткой.
– А мы не посторонние, мы на выставку, – пискнул муж, приобняв притихшую жену в толстых очках.
- Кто пригласил? – грозно прогремел дядя густым басом, недобро глядя исподлобья на нарядных по случаю культмероприятия петербуржцев как на американских шпионов, и не пустил.
Назвать фамилию того, "кто пригласил", скорее всего, никто из приехавших на служебном автобусе и не смог бы. Не называть же фамилию, право, "виновника торжества", столь своеобразно поступившего со зверюшками: просьба заметить, он сам тут у нас в гостях. А вот и фамилия, и имя у него и, в особенности их сочетание, знатные и говорящие для русского слуха. Даже вызывающие аппетит: Жюльен Сало. Жюльен, потому что француз, а Сало, потому что Сало.
Сам же молодой художник, если честно, оказался далеко не таким аппетитным: кожа да кости. Он что-то непонятное лопотал в поролоновый микрофон, который держал в изящных эбонитовых лапках такой же миниатюрный смуглый араб, а рядом вились две худенькие одетые по деревенской моде девушки, в чулочках в сеточку и лаковых лодочках. Войти в контакт с иноземцами им было сложно, то ли из-за плохого английского, то ли из скромности.
Посетителей этой выставки было человек десять, от силы – вместе с организаторами – пятнадцать. Это и были все те, кого довез сюда служебный автобус от метро «Черная речка». А организатором мероприятия был Французский институт в СПб. Ну, вначале все порассматривали запакованных в паутину чучел, потом чинно пошли во второй зал, где крутилось видео, на котором замотанная в ту же пленку лишенная гендерных показателей фигура принимала всякие пластические позы и делала многозначительные па. Чтобы встоячку пыриться в экран было еще кислее, облокотившимся на перила зрителям плеснули на дно маленького лафитничка глоток кислого шампанского. Рядом лежали открытые коробки конфет – подсластить пилюлю. Приподняв коробку, я прочитала название кондитерских изделий г. Рогачева – "Желаем счастья!"
Однако доступ к счастью надежно охранялся. Во дворе музея встретились две знакомые по питерским литературным мероприятиям очень грустные девушки. Они добрались сюда не на спецавтобусе, как мы, а своим ходом. Узнали в интернете о выставке и приехали. Нетрудно предположить, что и им не нашлось места на этом празднике жизни: охранник, закрыв вход широкой спиной, даже не вступил в объяснения со столь незначительным контингентом.
Скольких недотеп еще не пустили вчера на это мегакультурное мероприятие трансмеждународной духовной значимости, точно не скажу. Какие масонские ложи, тайные агентства и секретные организации скрываются за надежной спиной стража местного краеведения – загадка. Может быть, там, когда мы с Григорием, не вынеся скуки, начали тихо ржать и пошли гулять в город, все и началось? То самое – запретное и, может, даже порочное, что доступно лишь избранным? А вдруг именно тогда, когда мы ушли, убрали этот скучный и вынужденный, как вежливая кислая улыбка малознакомого тусовщика, фуршет и появилось именно то, чему логично было бы здесь появиться – вместо конфеток "Желаем счастья" – жюльен и сало, а вместо бутылки кислого винца - водка. А замотать в кокон надо было не зверей, а самого Жюльена Сало, раз уж паутина является его любимым материалом. Он был бы в ней похож на такого инопланетного спайдермена. Вот тогда в этом и был бы тонкий подлинный концепт и внятное художественное высказывание.

РЕСТОРАН "БРОДСКИЙ"

РЕСТОРАН «БРОДСКИЙ»

Из кинотеатра «Прибой» на Среднем проспекте ВО,
где сейчас находится Курехина богадельня,
надо выгнать «SKIF», «Электромеханику» и тому подобное говно,
где пивом набухиваются всякие бездельники.
И там открыть магазин кошерных продуктов «Бродский»
и при нем ресторан – с тем же названием.
Туда будет ходить множество харь уродских
и жидовских морд, озабоченных правильным пропитанием.
Чтоб была альтернатива «Стокману» и «Азбуке вкуса»,
где всякий некошер втридорога впаривают лохам –
типа тухлый хамон в один-два укуса
и где тебя грубо облапит охранник-хам.
На входе повесим баннер, где Бродский с кОтом,
и со всех прилавков он будет на вас взирать:
– Покупайте мацу к пиву «Балтика» и «Охота»,
я приду умирать на Васильевский остров, блядь!
В ресторан будут пускать только по предъявлению.
Всем гоям туда будет путь перекрыт.
Кто без докУментов – предъявите неопровержимое явление –
то, чем каждый еврей отличен и знаменит.
И вместо вашего «Макдональдса» идиотского,
где нормальные люди давятся американским куском,
здесь главное блюдо будет «гусиная шея Бродского,
фаршированная жиром и чесноком».
Центр Курехина достоин газенвагена и ядерного реактора.
Теперь здесь евреи будут бухать и петь под фанеру,
здесь будут иметь свой гешефт писатели и редакторы,
юристы, торговцы, музыканты, революционеры.

ОДИН МОЙ ДЕНЬ

ОДИН МОЙ ДЕНЬ

Одна девушка «один свой день» зафотала для ЖЖ
48 фоток теперь лежит у нее под катом.
Несмотря на трэш и некоторую жесть,
Этот день показался многим очень пиздатым.

Она получила сотни комментов, стала звездой.
Даже не ожидала такого ажиотажа.
И этого она добилась не сиськами и пиздой,
А видами Летнего Сада и Эрмитажа.

Народ у нас уважает не трэш и жесть,
А классику, романтику и культуру.
У нас каждый гопник не только поэт в душе –
Он ищет под стать себе трепетную натуру.

Ба! Это же моя хата: вот же мой столик и мой сундук,
А вот и мой кот – самоваром среди застолья!
Это я поселила с ним подругу своих подруг:
Скромную студентку из Ставрополья.

А вот еще кадр: на кровати 5 человек,
Посреди – пузырь, тушенка и масло «Сваля».
Прямо в ботах валяются все – голова к голове.
Подпись к снимку: «Типа, охотники на привале».

Никаких сомнений, что это моя кровать:
Вон мои тапки валяются рядом, а вот и кот!
И даже какая-то голая и жирная блядь
Ему протягивает рюмку и бутерброд.

Благодаря сообществу под названием «Один мой день»
Я случайно узнала, что было в моей квартире:
Вот какие-то три торчка варят винт на моей плите.
А вот совершают содомский акт у меня в сортире.

А главное, что стала звездой не только эта морква,
Но и я попала – пусть даже не в луч, а в тень:
Теперь моя хата прославилась, как «Дом-2».
Спасибо всем этим людям и журналу «Один мой день»!

ДЯДЯ ГРИША

ДЯДЯ ГРИША

Появлялся каждый год под ПокровА-то есть в ноябре.Передхолодами-чтобы туша не протухла-резали свинью.Мой дед лично в жало сцал этоделать,несмотря на то,что он на ВО войне видел много трупов.Но однодело-люди,-а совсем другое дело-твоя любимая свинья,которую купил на базаремелким ,беспомощным, нес домой,-по дороге поросенок сидел в мешке ивизжал-думал,что его везут прямо на мясокомбинат(а вы бы что подумали на егоместе,если вас в мешок засунули и ,взвалив на плечо,кряхтя и матерясь,куда-топрут вслепую,-и у вас отсутствует возможность маневра?)-на его месте я иногдапредставляю кого-нибудь из своих знакомых.=а чаще всего-именно себя.
Collapse )

http://vkontakte.ru/note78564864_10362025