Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

ГЛИНЯНЫЙ БОЛВАН

ГЛИНЯНЫЙ БОЛВАН

Подруги все уже с колясками: одна
хоть незамужняя, а разрешилась двойней.
И только я хожу средь них напряжена –
все пристальней гляжу, все непристойней
на матерей с детьми и тех, кто на сносях,
и стройности стыжусь, бесплодной худобы.
Бездетный статус свой скрываю в соцсетях:
мне стыдно полости пустой, порожней скорлупы.
Кого спросить за все – за мрак и хлеб сырой,
за одинокое до дома дефиле,
за бедного пальто унылый скучный крой
и комья глины в подоле.
Со смены шла вчера – трамвай вильнул хвостом –
отправилась пешком. Впотьмах на полпути
я набрала тяжелой глины под мостом:
хоть что-то я могу в подоле принести.
С трудом, как погребенная живьем,
я пробираюсь в непролазном киселе.
Набилась глина в сапоги, в карманах глинозем.
Срываюсь, падаю, ползу, как муха на стекле.
Всю ночь трудилась я, как опытный гончар:
слепила первенца себе из глины дармовой.
Он – раскален в печи до цвета кумача –
корячился в корча́х, орал, как чумовой.
В духовке корчилось и билось головой
мое дитя в огнеупорное стекло.
Не обошлось, увы, без травмы родовой –
без травмы черепа височно-лобовой;
никак без нейротравмы мозговой
не обошлось. Но всем смертям назло
малютка выжил мой. Спасибо, что живой.
Вертляв, как будто в зад ему воткнули штырь,
упрямый низкий лоб потверже кирпича.
Лишь звуки издавал: ни слова, как немтырь,
он с детства проявлял повадки палача.
Пришли ко мне домой коллеги-продавцы.
Склонившимся над ним он уши откусил.
Фонтаном била кровь тогда, как из овцы,
из управляющей. А он удары наносил
чугунной головой, как мощной булавой,
по комнате кружил, хлестала кровь из жил.
От крови озверев, издав звериный вой,
без сна и отдыха он все кругом крушил.
Итак, в мой дом вошло прокачанное зло:
он насмерть сгрыз собак, всех кошек проглотил.
А детскому врачу совсем не повезло:
как пробку, мой сынок ей голову свинтил.
Он брата моего – дошло и до родни –
с балкона покидал – семнадцатый этаж –
с женой, с двумя детьми. Они легли костьми,
а он их пнув ногой, пошел и сжег гараж
с соседями внутри. На дым и дикий ор,
на визг да на пожар сбежался весь район.
Но сын не виноват. Я всем дала отпор.
Бушует в пареньке сейчас тестостерон,
а также озорство и юности задор.

Ведь дети – наше все. Мне в жизни повезло:
я мать. А кто не мать – тот социальный труп.
Я верю, что добро преодолеет зло
и что не пропадет мой скромный скорбный труд.

Нацбестовские рецензии-5

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-5
На поздних стадиях любви
(Елизавета Александрова-Зорина "Треть жизни мы спим")

Престарелый озабоченный бездельник «рост метр восемьдесят, вес девяносто два», только и умеющий что «доставлять всем своим женщинам удовольствие, чего, как ни странно, далеко не каждый мужчина умеет», вдруг заполучил от врача-онколога самый что ни на есть неутешительный диагноз.
Начинать большой роман презентацией онкологии простаты, свалившейся как снег на голову пожилому персонажу – дело рискованное. Произведений про это дело прорва: на запрос «книги, где герой болен раком» гугл выдает 91 результат, не считая, на мой взгляд, главной, которая не входит в этот список по причине своей крайней отмороженности – «Cancer» белорусского автора Михаила Сенькова, который в 2013 году прознаменитился среди ценителей треша книгой «Конь». Но это элитарный продукт. Для несклонных к хардкору обычных читателей отцом всех страдальцев с таким диагнозом в отечественной лит-ре является Иван Ильич (Л.Толстой «Смерть Ивана Ильича»). Все они, так или иначе, включая дам, вылезли из-под его кровати. Это первое, что может придти в голову в начале чтения. Вот потому и взять на себя риски подобного зачина может только автор, уверенный в точной сюжетной навигации романа, где мастерски просчитаны и заранее размечены все неожиданные для читателя повороты. Здесь мы видим прежде всего профессионально выстроенную композицию и красивое решение сверхзадачи, что для серьезной книги большая редкость: работать с материалом, чтобы повсюду не торчали ослиные уши сюжетных нестыковок и непроработанных линий, из номинантов этого сезона далеко не все научились.
Вначале автор ведет читателя по знакомому пути, и размеренный чуть замедленный ход повествования, кажется, не предвещает никакого особо уникального литературного опыта. Из чулана даже запросилось наружу чучело престарелого Евгения Онегина, который вполне мог бы превратиться именно в такого вот грузного ни к чему не приложимого, кроме собственной кровати, дядю с простатитом, который, дорожа своей свободой ничего не делать, перебивается сдачей комнаты и подачками бывшей жены, зато может «не отказывать себе в просмотре ночного фильма, не выслуживаться перед начальством, не переживать из-за дедлайнов». Столь необременительную жизнь он ведет «последние 20 лет», не занимаясь ничем иным, кроме «науки страсти нежной, которую воспел Назон»:
«сделать женщине хорошо — это особое искусство, которым он владел практически в совершенстве».
«Он знакомился с женщинами, на улице, в кафе, на сайтах знакомств, умел быть обворожительным и пользовался этим, но никогда никому во вред, ничего не обещая, не давая в себя влюбиться и не влюбляясь сам, увлекался, да, но не привязывался».
В старых книгах из чулана такие типы называются «мышиный жеребчик», а у моего деда для них были выражения «хлюст» и «дешевый сексуалист».
То есть читатель должен вначале как следует привыкнуть к изображению и повадкам ограниченного обывалы, все интересы которого исключительно членоцентричны – сосредоточены вокруг сомнительных утех его жирных старческих телесов: даже оказавшись во Вьетнаме, он там «просидел две недели в номере с кондиционером, изредка спускаясь в нелегальный массажный салон для того, чтобы узкоглазенькая девчонка сделала ему минет, (...) и даже ни разу не взглянул на океан».
Так каких безумств и кульбитов можно ожидать впереди от такого персонажа, кроме нытья, что теперь после операции и химии ему будет не до того?
«Его теория жизни (...) в свое удовольствие летела ко всем чертям (...) Секс и женщин пришлось вычеркнуть, прогулки стали в тягость из-за чувства, (...) что он обмочил брюки, а в чем еще было искать ему удовольствия».
И тут вчерашний герой-любовник, подавленный лишением мужского начала и его унизительными последствиями в виде пожизненных памперсов, без которых теперь даже на улицу не выйти, вдруг совершает неожиданную для самого себя, а уж тем более для обманутого ожидания читателей выходку, которая внезапно закручивает плавный ход романа в неожиданный штопор. Так главная точка сборки повествования оказывается совсем не там, где ее следовало ожидать – вовсе не в области тела, а в области духа, и становится точно на пересечении координат экзистенциального опыта повседневности, отравленной физической болью и близостью смерти и отчаянной игры последней человеческой воли, которая становится сильнее и боли и смерти.
Жалкий безнадежный больной ни с того ни с сего угоняет из онкоцентра коляску с умирающей от лимфомы медийной двадцатилетней актрисой, потом не знает, что делать дальше и пускается в бега – в памперсах и с портфелем наличных, вырученных за спешно проданную квартиру. Его фотороботы на всех центральных каналах и во всех сми, ее образ и так растиражирован и всеми узнаваем; город, разумеется, нашпигован камерами слежения. Так попытка исследования личного экзистенциального ужаса перетекает в увлекательный роман-escape, мы не виноваты, что такого термина нет, поэтому придется его выдумать. Уход от погони всеми правдами и неправдами с обездвиженной умирающей, ночевки в трущобах в кварталах для бедных, незаконные способы выбивания жизненно необходимых лекарств для больной в последней стадии, жутковатый девочковый цисвестизм, имитирующий пятилетнего ребенка, трансвестизм в гопницком клубе и последующее за этим избиение – весь этот экшн производит ошеломительное впечатление тем, что происходит на беспощадном и натуралистичном фоне терминальной стадии заболевания, помноженного на два. Зримая кинематографичная составляющая высвечивает личные рефлексии и остро осознаваемые упущения и фрустрации в жизни обоих обреченных персонажей перед лицом присутствующей рядом смерти под особым углом. Времени нет на их анализ, но оставшееся время можно сжать и прожить на скоростных оборотах, немедля и прямо сейчас. Двадцатилетняя мегапопулярная актриса не умеет разговаривать: из нее непроизвольно вылетают только заученные когда-то цитаты сыгранных ролей. В свои последние дни и часы она наконец проживает свою, а не чужую жизнь в режиме реального, пусть и сжатого времени, начиная с пятилетнего возраста. Затем наступает переходный возраст, юность, время быть замужней, затем – старухой и наконец время смерти, но только после имитации «стадий» жизни на фоне последних стадий болезни. Все эти «стадии» параллельно проживает и он вместе с ней, не забывая заставлять вовремя принимать морфин. Пока, будучи «в подгузниках и в федеральном розыске», герой возит свою подругу, превратившуюся в глубокую старуху, в продуктовой тележке, «как будто только что купил ее в супермаркете», читателю остается покорно следовать за ними, пытаясь представить, куда эта тележка в конце концов зарулит, а вот автор продолжает одной только интонацией удерживать состояние читательского транса без особых на то усилий, чему способствует протяжная повествовательность предложений, длинные перечислительные ряды, полное отсутствие инверсий и парцелляций и вообще какой-либо экзальтации или сентиментальных соплей:
«бывшая привозила ему одежду своего мужа, а он раздавал ее другим пациентам, ведь ему здесь уже не нужно было столько пиджаков и рубашек, и все, с разрешения медсестер, наряжались на прогулку в дорогие костюмы, купленные для посещений правительства и пресс-конференций по городскому благоустройству, так что выглядело довольно странно, старики и умственно отсталые, гуляющие в светлых рубашках и при галстуках, а впрочем, наверняка в правительстве люди немногим умнее здешних».
Вот куда в конце пути зарулила тележка: «к психоневрологическому интернату за высоким забором с заржавевшими воротами, которые открывались с пугающим скрежетом».
Еще надо добавить, что эти ворота открываются только в одну сторону, так как оттуда единственный возможный путь – на монастырское кладбище. Заканчивать роман, заведя героев за ворота ПНИ, затея не менее рискованная, чем его начинать, ошарашив главного персонажа онкологическим диагнозом. Не меняя интонации, автор достойно воплощает замысел своего романа до конца, добавив к описанию последней обители, находящейся на краю жизни, дополнительную сдержанную палитру без примеси каких-либо сильных чувств, отчаяния и скорби:
«даже такой воинствующий безбожник, как он, оценил красоту росписи, насыщенной красками и выбивающейся из канонов. Лица у святых были не злыми, как обычно, но с признаками умственных заболеваний, ведь писал дурень с тех, кого видел в интернате, а богоматерью сделал медсестру, ныне покойницу, приносившую ему конфеты, та любила приложиться к бутылке, а как еще не сойти с ума в интернате для умственно отсталых, поэтому матерь божья вышла одутловатой и немного с похмелья. (...) самыми примечательными на церковных сводах были ангелы, (...) не пухлые младенцы с розовыми щеками, (...) а старики и старухи, с выцветшими от беспамятства глазами и пустыми, отвисшими грудями. Они тянули к похмельной богородице свои тощие, с проступившими жилами и венами, руки, на которых синели следы от постоянных уколов, и становился понятным нечаянный замысел художника, ведь никто не может быть невиннее, чем старики, не помнящие кто они, как прожили жизнь».
Надо иметь внутреннюю силу, чтобы уверенно идти через трудное поле выбранных тем, не наступая в следы, а своим путем, притом не впадая в обе крайности – ни в цинизм, ни в сентиментальность. Не менее важно для автора романа – это не растворяться в героях и событиях, а сохранять дистанцию, стараясь как можно меньше проявлять, что называется, свое авторское «я», предоставив читателя самому себе. Именно этим мне и понравился роман. Напоследок не будет лишним привести цитату, объясняющую название книги:
«(...) если выбросить все лишнее, из чего складывается жизнь, ненавистную работу, стояние в пробках и очередях, просмотр плохих фильмов, хождение по торговым центрам, пустые разговоры, чтение этикеток и рекламных афиш, оставив только выжимку жизни, ее концентрат, то получится, что у приговоренных времени не меньше, чем у остальных, а то и больше, если, конечно, правильно им распорядиться, не растрачивая на пустое».

МАТРЕНИН ДВОР

МАТРЕНИН ДВОР
(из цикла "Учебник литературы для придурков")

Мы проживаем в шахтерском поселке под г. Кемерово,
осуществляя подачу стране угля.
У нас с супругою дома по лавкам семеро:
я перевыполнил норму: ударник, бля.
Хорошо при Путине: не знаем нужды и голода.
Знай плодись-размножайся, работа есть.
Только сел за стол – жена приготовила рыбьи головы –
заявился писатель ссыльный, не дал поесть.
Я – бутылку на стол, с-под жены табуретку выдернул:
– Ну давай, – говорю, – за детишек, для них живем.
Дети – это святое. – А он свой хлебальник вызверил,
будто наших детишек собрался сожрать живьем.
Как пошел он моих костерить наследников:
и такие они, и сякие – воруют, пьют.
Я в гробу видал таких, как он, проповедников.
Говорю ему: – А зубы тебе не жмут?
Я трудяга с забоя, а ты враг народа, пугало!
Развалил страну и Америке ты сосал.
Для чего тебя сослали в наш город угольный,
запрещенные книги чтобы ты здесь писал?
При моих словах на меня он скривился, будто
перед ним на столе не щи, а ночной горшок.
Он еще и писатель – ночами кропает буквы.
Его книги я лично бы в кучу собрал и сжег.
Взял его я рабочей рукой за бороду
и в сарай со свиньями по двору поволок.
Только было собрался плюгавца закинуть к борову –
головой своею я стукнулся в потолок.
От удара крыша шиферная обрушилась,
я внезапно пробкой вылетел в небеса.
Далеко внизу подо мною земля закружилась,
и от страха всюду вздыбились волоса.
Над рекою, шахтами и над городом
Сатана проклятый меня кружил.
Онемели пальцы, сжимая бороду,
подыхаю, гибну, чтоб я так жил.
Бабку с матерью вспомнил, они безбожницы,
ни одной молитвы не знал и я.
И в руках у дьявола вижу ножницы.
– Что ж такое, – думаю, – на хуя?
Перед смертью я, заорав как резаный,
вспомнил школу, армию, детский сад.
И, сжимая клок бороды отрезанной,
я с небес отправился прямо в ад.
Я влетел в шахтерский забой заброшенный
в Киселевске-2, где среди чертей
не увидел я ничего хорошего,
а узнал своих семерых детей.
Двое за руки взяли, а двое за ноги,
еще двое подняли на крюки.
А малой, Гришаня, подставил санки
И часы дареные снял с руки.
Значит, вот оказались какие гады вы,
разве я для этого вас рожал?
Подо мной костер разгорался адовый,
от угля вздымался смертельный жар.
А ведь я мечтал о счастливой старости,
окруженный любящими детьми.
Я расправил плечи и крикнул в ярости:
– Чтоб вы сдохли, дьявол вас всех возьми!
Сатана влетел – у него борода обрезана:
это он, тот самый плюгавый хмырь.
Воет, склабится злобно, глядит нетрезво
и крылами машет, как нетопырь.
Говорит: – Неделю лежал в могиле я,
в пиджаке мертвецком заподлицо.
Солженицын, хули, моя фамилия.
Надо, бляди, гениев знать в лицо.
Ни один из вас, гопота быдляцкая,
обо мне не слышали нихера.
Дунул-плюнул дьявол на пламя адское –
очутился я посреди двора.
Ветер в хату снег заметает комьями,
без хозяев выстужено жилье.
На подворье свиньи орут некормлены
и зловеще носится воронье,
мертвечину чуя. А я проворно,
стал-быть, к нужнику кинулся со всех ног
и в забор воткнулся вокруг уборной –
в частокол из множества мертвых ног.
Пригляделся: ноги торчат попарно,
как рогатки, вздыблены в небеса.
Подсчитал: 14 ног суммарно.
От догадки вздыбились волоса.
У детей отгрызено по полтела,
или кем-то съедено. Но не суть.
Что за сила адская их вертела,
чтобы в землю мерзлую повтыкнуть.
Я сходил до ветру и по дороге
заглянул к хавроньям своим в сарай.
Вижу части тел, но уже не ноги,
хоть сейчас в корыто их собирай.
Я собрал граблями кишки и пальцы,
кинул свиньям, вышел, и тут в меня,
перебив ограды железный панцирь,
полетела первая головня.
А за ней еще, а потом другая,
их швырял, восстав на дыбы, кабан,
покидаться в боулинг предлагая,
словно старый мой разбитной друган.
Я вступил в игру и ударом крепким
со всей дури бошки метал в дрова.
Были крепки головы, будто репки.
Я в одной Гришаню признал едва.
Тут кабан сквозь рык обратился строго
на правах партнера ко мне на ты.
Я увидел в нем, оробев немного,
Сатаны знакомые мне черты,
я его узнал по пархатой позе
и глазам отечным, как от свинца,
борода отрезанная в навозе,
и лицо как будто у мертвеца.
Солженицын холодно и уныло
мне вручил свою книгу «Матренин двор».
В этот миг мне сильно живот скрутило,
матерясь в кулак, я вбежал во двор.
Путь к сортиру мне преградили ноги,
вороньем объедены до костей;
не добег я: сел посреди дороги,
книгу взял, как опытный книгочей,
развернул. Над трупами вились птицы,
я смахнул скупую слезу со щек
и что было силы рванул страницы:
– Вот спасибо, автор, пиши еще!

Из цикла "СТИХИ ДЛЯ МАЛЫШЕЙ"

На горбу помойку тащит,
Глазы узкие таращит,
В пухтовоз неся пухто,
Как вы думаете – кто?
Кто метет наш переулок,
Лезет в каждый закоулок,
Кто с огромною метлой
Так и вертится юлой,
А зимою чистит снег?
Это дворник Алтынбек!
Кто по крыше, словно птица,
Смело ходит, не боится,
Молотком по ней стучит,
Инструментами бренчит?
С высоты нам шлет привет
Бравый кровельщик Ахмет!
Кто на улице по стенам
Лезет смелым спайдерменом?
Кто проворно, как паук,
Зацепив себя за крюк,
По веревочке бежит?
Альпинист Абдулмажит!
Кто в подъезде утром рано
Режет дикого барана?
Как шайтан орет баран –
Наступил курбан-байрам.
Кичигбар, Ахмет, Ашот
На площадке режут скот.
Кто на кухне спозаранку
Третий день справляет пьянку?
Это русская семья
Набухалась как свинья.
Тетя Катя, дядя Федя,
Шурин, деверь, три медведя,
Вплоть до старого козла –
Все справляют день бухла.
Кто справляет утром рано
День граненого стакана,
Кто справляет в честь Корана
День забитого барана –
Ты баран и я баран:
Наступил курбан-байрам.
Шурин, деверь, тетя Катя,
Дядя Федя, старый батя,
Кичигбар, Ахмет, Ашот
Дружно водят хоровод.
Дружно пляшут, водку пьют,
По лицу прохожих бьют,
В круг встают к плечу плечом,
И веселье бьет ключом.
То у нас, а вот в Европе
Ходят все с бананом в жопе,
Там стучится в каждый дом
То Гоморра, то Содом.
Дядьки хвастают пиздой,
Тетки ходят с бородой,
Малых деток на плите
Жарят на сковороде.
Аты-баты, утром рано
Чурки сядут на барана,
Дядя Федя – на жену
И поедут на войну.
Всю Европу победят,
Мир от зла освободят,
Будет праздничный салют,
И опять все водку пьют.