?

Log in

No account? Create an account
НАТАЛЬЯ РОМАНОВА. ПОЭТ.
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends View]

Thursday, April 16th, 2015

Time Event
11:20a
Нацбестовские рецензии-16
Продолжаю выкладывать рецензии, написанные на номинированные книги в рамках работы в Большом жюри премии Национальный Бестселлер.

ЛАСКОВЫЙ АД ЛИЗЫ ГОТФРИК
Елизавета Готфрик «Красавица»

Голова у всех людей, хоть и работает по-разному, но устроена одинаково. Поэтому поначалу туда сами собой заплывают, как щепки, всякие примитивные неправильные мысли. Банальные сравнения, непрошеный параллелизм – каждому свое, в меру его разумения. Другое дело, как с этим бороться – позволить им плыть дальше по волнам воображения или отогнать поскорее куда подальше. Я стараюсь с этим бороться: писателей и художников нечего сравнивать друг с другом – это голимо и местечково, каким бы очевидным и комплиментарным, по чьему-либо мнению, эти сравнения ни были. Получается не всегда: чуть было не поддалась искушению назвать Лизу Готфрик нашей Лидией Ланч: не просто так же, наверное, потрепанная книжка «Парадоксия», которую больше 10 лет назад у меня кто-то наглухо зачитал, вновь появилась перед носом буквально на днях – одна малознакомая дама вдруг вынула ее из сумки, прямо как фокусник, и вручила мне без лишних слов в книжном магазине «Фаренгейт» на Маяковского 25. Это и материализацией-то нельзя назвать в полной мере, так как налицо самый что ни на есть типичный эффект ЛСД – в плане как бы случайных, но обескураживающих совпадений (о чем подробно описывается в специальной литературе).
Однако я быстро отогнала от себя эту дикую и недостойную мысль. Лиза Готфрик, в отличие от Лидии Ланч, настоящая писательница со своим сформированным неподражаемым стилем, непринужденным и ироничным, и в то же время очень европейским, несмотря на вкрапления живой нестерильной фонетики и лексики. Сравнение некоторыми критиками стиля Л. Готфрик с битнической литературой мне также кажется поверхностным и олдскульным: оно идет чисто по формальным признакам – уж раз там есть и секс, и наркотики – то все понятно, мол, откуда уши растут: из Берроуза с Гинзбергом, вот откуда! Или кто там еще был? Т. Вулф, например, тоже что-то про кислоту писал. Но нежное соцветие Лизиных рассказов меньше всего сопоставимо с лохматой американской литературой 60-х – это полное непопадание. Что поделать, если человечество ничего нового, кроме секса и наркотиков в плане познания себя и своей телесности с тех пор не изобрело? Только дискурс, что называется, сильно изменился.
Герои Л. Готфрик – дети новых технологий в эпоху заката постиндустриальной культуры – изнеженные и сказочно красивые – живут подобно персонажам романтических комиксов среди себе подобных – благо отступились хищные монстры социалистического коллективного бестиария – все эти трудовые коллективы с их режимным распорядком и тотальной слежкой, вузовская принудиловка, общаги и путяги. Свой закрытый от грубой действительности мир они расширяют посредством различных психоактивных веществ, заполучить которые можно легким движением руки, были бы деньги, – такое впечатление, что все эти круглые, кислые и быстрые сыпятся, как из рога изобилия, прямо из чата. Иногда, правда, требуется совсем незначительные усилия – в плане обмена взаимными сексуальными услугами с малознакомыми и незнакомыми – но это всегда происходит к обоюдному удовольствию, а потому является не обременительной нагрузкой, а дополнительными бонусами прекрасного существования. Дело происходит в эпоху интенсивного виртуального общения, но до эры соцсетей, о чем сейчас некоторые ветераны движения вспоминают с некоторой ностальгией. При этом Л. Готфрик никакая не enfant terrible и не девушка-вамп, а существо по сути нежное и домашнее. Речь, собственно, о взаимоотношениях. «Красавица» – это ее, можно сказать, МЧ – эгоистичный, не столько самовлюбленный, сколько подверженный болезненному нарциссизму. А нарциссизм, как показывает психиатрическая практика и утверждают некоторые авторы, входит в синдром психотического расстройства личности по истероидно-эпилептоидному типу, нередко сопровождаемому гиперкинезами (нервными тиками и навязчивыми движениями), а также циклотимическими колебаниями – резкими перепадами настроения от елейного и ласкового до сахарной приторности к холодно-отчужденному – до абсолютно непробиваемой черствости и равнодушия. Поведение и повадки Эдуарда (именно так зовут Красавицу) предположительному диагнозу соответствует один в один. Неоднократно упоминается, например, его характерный жест – навязчивое паразитарное движение («потрогал себя за горло»); настроение у него неустойчивое – то ластится и нежничает, то становится совсем как чужой. По описанию клиническая картина, что называется, как по учебнику. Осталось только подтвердить наши наблюдения картиной электрической активности коры головного мозга. Можно предполагать, что в записи возможны диффузные изменения в левой височной доле, наряду с ирритацией стволовых структур, что может свидетельствовать об эпилептической активности определенных зон коры; при световой и респираторной нагрузке эпи-активность может несколько возрастать. Длительные отношения с таким человеком затруднительны по той причине, что подобные типы не способны испытывать глубокую привязанность, эгоцентричны и неблагодарны. Социально эти люди, как правило, хорошо адаптированы, нередко целеустремленны и педантичны; опыт совместной жизни с ними, как правило, является травматичным, но для человека незаурядного может способствовать в плане компенсации творческому импульсу, что, собственно, и произошло в данном случае.
Книгу Л. Готфрик читаешь, будто плывешь на лодочке, как и ее героиня во сне, устав от бессмысленной утомительной ебли в начале с двумя хачами, а потом с будущим героем ее романа в самом начале отношений: «снилось, что прошла тысяча лет и на месте, где был район — разлив воды, а я плаваю от дома к дому на лодочке. Иногда я подплываю к окнам и вплываю внутрь домов, а там скольжу по комнатам. Комната шла за комнатой, заброшенные жилища пугали, но при этом вызывали особый интерес». Действие происходит в декорациях сказочно красивого Киева – он то весь в дымке тополиного пуха, то в сияющих закатных облаках, то сверкает огнями с высоты окон многоэтажек, открывая дивный вид внизу, каштаны, фонтаны, райская погода, магические ритуалы: «Украина – страна, где магия такая же важная часть повседневности, как кулинария, политика и поиски виноватых»; «магия – легкое усилие, дающее непропорционально большой результат»; «от встречи с прекрасным мне становилось щекотно, как от лезвия». Удивительно красивая книга: какая там Лидия Ланч, пусть даже и в молодости, косноязычная и неповоротливая, а главное – до неловкости несимпатичная в зрелом возрасте. Лет десять назад у нас в Питере в Red Club был ее концерт. Лидия, толстая и неопрятная, в мятой цыганистой юбке «бохо» была похожа на пожилую еврейскую подругу дяди Коли Галю Блюмкину, фтизиатра, и бухала конину «Дагвино» из горла прямо на сцене, тряся своей жирной жопой. Вот точно так же, как и внешне нельзя сравнить этих двух писательниц, так же и тексты их нельзя даже рядом поставить. Наличие наркотиков и секса там и там никаких оснований для этого не дают. Почему бы, кстати, не признать наконец, что эти «страшные» слова – секс, алкоголь и наркотики, скромно говоря, за более чем полвека жизни в литературе разных народов имеют право претендовать на свое место в картотеке вечных тем, раз уж воображение так быстро откликается, услужливо подсовывая нам на выбор десятки авторов, давно являющихся классиками этого дела?
Ядовитая наркотическая образность, урбанистическая конструктивистская графика, стимпанковские конструкции домашнего агрокомплекса, транс, индустриальный нойз, исходящий из компрессора посреди кухонной гидропоники, трипы и визуалы – все сливается в одно простое прекрасное существование, modus vivendi той разумной части поколения, которая стремится как можно жестче и травматичней прожить свою короткую и бесперспективную молодость. Кроме того, это единственная книга из нацбестовского потока этого года, где, в отличие от всех остальных без исключения, ничуть не раздражают вставленные туда стихотворные цитаты и целые стихи.
9:57p
Нацбестовские рецензии-17
Продолжаю выкладывать рецензии, написанные на номинированные книги в рамках работы в Большом жюри премии Национальный Бестселлер.

ГРИБНЫЕ НИТИ АРХИТЕКТУРЫ
Алексей Макушинский «Пароход в Аргентину»

Действие, если можно так выразиться, происходит в 88 году прошлого века, но это сильно сказано, потому что никакого действия на самом деле не происходит и происходить не собирается. Рассказчик отправляется во Францию ради встречи со знаменитым европейским архитектором Vosko, русским по происхождению, ровесником века и осколком минувшей эпохи. С первых строк начинает рябить в глазах от иностранной топонимики, заморских названий кафе и разных культовых мест, которыми обильно пересыпан каждый абзац текста, как пресное тесто нетленных немецких плюшек цветной кондитерской обсыпкой, похожей на мелкое конфетти: Шамберн, Фрейбург, Каульбахштрассе, Одеонплатц, Munchener Freideit, Turkenstrasse, Эйнштатт, Регенсбург, Бременгарден, Майоренгоф, Дуббельн – как много в этих звуках для сердца русского слилось.
Сливки, привезенные прямо из Англии, подаваемые в одном из респектабельных кафе, живо напомнили «суп в кастрюльке прямо из Парижа» – будто и не было между ними никакой «Совдепии», «гэбни», «шмонов» и «усатого упыря», которого маленький мальчик из семьи с аристократическими корнями остроумно и смело называет «маньяк три звездочки». Архитектор Воско (то есть Александр Воскобойников) помнит и НЭП, и пятилетки, и продуктовые карточки, и процессы, все, так сказать, атрибуты и маркеры «Совдепии», но хоть он и носитель специфической советской лексики, но знает он ее не так, как настоящий советский человек, потому что он никогда «не ходил через черный ход, не вдавливался в трамвай, не стоял в очередях за селедкой». Тут же попутно автор рассказывает и историю своей семьи – «чемоданчик под кроватью», «пиротехнические опыты» бабушки, спалившей семейный архив в злые годы. Эти рассказы перемежаются длинными кусками текста, бесконечными перечислительными рядами в описаниях мюнхенских индустриальных ландшафтов и послевоенного трэша, куда саундтреком идеально подошли бы ранние альбомы Бликсы Баргельда или жесткий харш-нойз. Главы предваряют цитаты из Гельдерлина, Новалиса, Т. Элиота и других на языке оригинала, в самих главах обстоятельно идет описание старинных фотографий с изображениями родственников в разных позах и нарядах, пространные рассуждения о том, что для автора есть фотография как таковая; чередой друг за другом идут рассказы о рассказчике, который, в свою очередь, рассказывает о другом рассказчике; им на смену идет подробный тщательный обзор и описание русских и немецких книг об архитектуре; рассуждения о том, что для Воско значит Николай Кузанский и что значит строить поблизости от родины великого богослова; об архитектурной метафоре яйца, в форме которого Воско построил Музей современного искусства в Осаке, реализуя метафору возвращения в вечность в виде яйца, так как в ней воплощается идея всеединства, жизнь в свернутом виде.
Наконец, когда автор ненадолго умолкает, появляется женщина, но лишь затем, чтобы стать еще одним звеном в бесконечном авторском нарративе и приблизить его к заветной цели – как можно больше узнать о Воско, ибо все окружающие реалии являются не более чем средствами на пути в мономаниакальном стремлении к цели.
Так что наши ожидания, что автор сжалился над читателем и готов хоть чем-то сдобрить постный замес своего текста, не оправдались. И правильно, что автор стоически не позволил себе допустить никаких банальных и пошлых интриг – это было бы в высшей степени неуместно. Достаточно того, что немолодая дочь архитектора (а это была именно она), скупо делясь воспоминаниями о своей юности в интернате, употребила слова «коммуна», «джойнт» и «Джимми Хендрикс», что в этом рафинированном тексте звучит почти так же вызывающе, как «гэбня», «шмон» и «совдепия». Лишь слегка поморщило гладь повествования упоминание о наличии у дамы кота по имени Лимон, который любит самостоятельно разгуливать по площади Пигаль, где находятся ее апартаменты.
Читатель, безусловно, принимает все эти повествования, описания и рассуждения за чистую монету. Рискну предположить, что сам автор тоже, возможно, уверен в серьезности своих намерений. На самом деле ключ ко всей истории не так уж далеко запрятан, он, даже можно сказать, находится на видном месте. Автор встречается с сыном Воско, чопорным стариком-аристократом в блейзере, шелковом шарфике и «миллионерских ботинках с непробитыми дырочками». Они гуляют в Английском саду, и старик говорит, что отец в старости приобрел забавную привычку записывать всякие странные совпадения, которые с ним происходили. Вот смотрит он, к примеру, передачу о Прусте по телевизору, а потом идет в метро и видит у сидящей напротив девушки в руках второй том A la recherché – он усматривал в этом «высший и таинственный смысл». Любопытно, что Пьер Воско (сын) рассказывает об этом, попутно собирая грибы в городском саду, где они с автором гуляют, и признается, что, хоть он и проработал всю жизнь архитектором, но по-настоящему с самого детства и до старости его «интересуют только грибы», да и сам он оказался в Мюнхене именно в связи с грибами, так как приехал на конгресс микологов. Старый аристократ уже не стесняясь, нацепив очки на нос, всю прогулку только тем и занимается, что выискивает грибы: «мы прошли Английский сад до самого озера – Пьер Александрович Воскобойников оказался любителем долгих прогулок, впрочем, признался он, скорее связанных страстью к грибам». Во время этих грибных прогулок старик рассказывает, что когда-то в Риге у них была квартира в югендстиле, где вся мебель и декор были art nouve, и снова переходит к своим «грибным подвигам»: «я тогда уже увлекался грибами» (то есть во время войны, на ферме в Пиринеях). «Там были горы и грибы, две страсти всей моей жизни» – недвусмысленно шутит Pierre Vosko. Следом в рассказах один за другим появляется весь цвет русской богемной эмиграции: Мережковский, Ходасевич, Алданов, Бунин, а также Поплавский и Юрий Фельзен, которые писали письма его матери, начинающей поэтессе, которая, связавшись с анархистами, зарезала кухонным ножом немецкого офицера, разглядывающего книжки у книжного ларька.
Но возвратимся снова к списку совпадений Воскобойникова: «в жизни много совпадений, случайностей и перекличек […] а если видеть в них намек на скрытые связи […] что же тогда?» – случайным, скорее всего, окажется почти все остальное, серая серьезность ни с чем не соотносимых событий […] тогда все это как раз случайно, а неслучайное – вот оно, вот эти совпадения, золотые нити смысла, вплетенные в грубый холст бытия».
В свете всего этого псилоцибиново-лизергинового дискурса не вызывает сомнений, что старик А. Воско передал своему сыну не только мышление архитектора, но и, в первую очередь, грибную тему. Своеобразный специфический эффект галлюциногенных веществ как раз заключается в обескураживающих своей непредсказуемостью связях и случайных совпадениях, достаточно подробно описанный в специальной литературе и хорошо известный на практике. Таким образом роман следует рассматривать в свете псилоцибинового дискурса, а его жанр я бы определила как историко-психоделический.
Окончательную точку в моих наблюдениях поставило еще одно сногсшибательное совпадение, о котором я узнала из рецензии на данную книгу своей коллеги Анны Матвеевой. Анна пишет, что, пытаясь пробить, существовал ли когда-либо прототип Воско, нагуглила в интернете его полного тезку – Александра Николаевича Воскобойникова, который тоже оказался архитектором и даже является автором проекта торгового комплекса «Перекресток» в Курске. «Очень милое совпадение», – пишет Анна, – «которое мог бы оценить по достоинству Воскобойников выдуманный». Между тем это в чистом, можно даже сказать, в лабораторном виде является стопроцентным подтверждением того, что главными в этом произведении являются не судьбы героев, не архитектура, а именно грибы, а главным месседжем – то, что познать сущность истории можно только в грибах, а современная поражающая воображение архитектура имеет явственный псилоцибиновый привкус.

<< Previous Day 2015/04/16
[Calendar]
Next Day >>
вгрибе   About LiveJournal.com