ДОСКА

ДОСКА

Сегодня пробка на КПП:
внутри толпа, беготня, скандал.
На факультете у нас ЧП:
доцент на лекции ёбу дал.
Ему казалось, везде вода –
он возбудился и впал в психоз.
Решил, короче, что всем пизда.
Его со шкафа снимал завхоз.
Он рвался, требовал бастискаф.
И чтоб до суши доплыть живьём,
он головой разъебошил шкаф,
себя к доске привязал ремнём.
И с бурей споря, погреб вперёд –
туда, где буйствовал грозный шквал.
И тут я вижу: клиент не врёт:
вокруг бушует девятый вал.
Как ветром сдуло толпу кругом,
сверкнули сполохи огневы.
Вода сомкнулась под потолком.
Всё погрузилось на дно Невы.
Темно как в жо… извиняюсь, как
у нас в подъезде на Боровой.
Везде упадок, кругом бардак –
что на районе, что под Невой.
Но будто щелкнуло в голове –
и что я вижу? Торговый центр!
Как будто в «Меге», а не в Неве,
напротив «Zara» стоит доцент
с доской на пузе, во всей красе.
Мне карту банковскую суёт –
ведь я не ржала над ним, как все, –
на безлимитный валютный счёт.
Шутливо мне заголив свитшот,
ещё под низ запихал бабло:
– Потрать на шмотки: сгоняй в «Top Shop»,
«BeFree», «Sefora» и «Уникло».
А я всё думаю: нафига
ходить с доскою наперевес?
Зачем на пузе висит доска?
Он ею, что ли, качает пресс?
Надежно держит её ремень.
Я говорю, перейдя на ты:
– А это чтой-то за поебень?
Чтоб отбиваться от гопоты?
И тут в ушах загудело так,
что чуть не вылезли все кишки.
Как будто целый ж/д состав
пронёсся с визгом внутри башки.
Кругом повырубились щитки,
с витрин повылетело стекло.
Пиздец! Из старой гнилой доски
исторглось дьявольское музло!
А по-над атриумом ТЦ
продефилировали гуртом
русалки с приблядью на лице
и с тюнингово-рабочим ртом.
Маэстро, глядя на них с тоской,
вдруг всем участницам дефиле
от всей души наподдал ногой
под силиконовое филе.
По мне скользнула его рука,
стал голос вкрадчив его, но бодр:
– Тебя я выбрал: ты как доска –
сойдёшь за серф и за сноуборд.
Ты будешь, если пуститься вплавь,
куда маневреннее бревна!
– Когда наступит другая явь,
и мы вернёмся наверх со дна?
– Другой не будет: она одна.
Явь та, которая нам видна:
вот этот грёбаный свиноцентр
и нескончаемый нойз-концерт.
Не свежий воздух с морей и рек,
а устричный вакуум трупных днищ.
Закольцевался ебучий трек!
Нет больше у́трищ, ночищ и днищ.
Не шорох ветра, не моря плеск,
а только во́йшум
гулгро́м скриптреск.

ШАГИ

ШАГИ

Мой брат готовится вступать в КПСС,
забив играть в Гагарина со мной.
Я слышу слово «Карломаркс» и слово «манифест».
– Давай пойдем гулять, сегодня выходной.
Взлетят качели ввысь, а сердце ухнет вниз.
В космический полёт сейчас играем мы, –
а если вдруг когда-нибудь наступит коммунизм,
чей призрак грозно выдвигается из тьмы?
А может, он в шкафу, вселенной соразмерном,
за одеялами сейчас лежит в углу фанерном
неповоротливой суконною свиньёй,
закамуфлированный серой простыней?
Нет, бродит он, идёт, дома насквозь проходит,
все стекла перебил в фабричных корпусах.
Одной ногой стучит, как призрак ходит-бродит,
крест-накрест чёрный пластырь на глазах.
Как, неужели через 20-30 ёлок
ногами кряжистыми, как у комсомолок,
широкой толстопятою ступнёй
наступит коммунизм и схватит пятернёй?
Я верю: призрак победят такие, как мой брат.
Вот только бы его никто из дома не увёл,
а то пиджак пошил – и в цех
идёт, как на парад.
Не зря соседи говорят, мол, девушку завёл.
Все люди по домам, а этот – в парк культуры,
на стадион, с рабочей проходной.
Отнюдь не ради спорта трёт он шкуры,
а ради физкультурницы одной.
На фото видела я: что-то с ней не то.
Январский парк, зима, крестьянин торжествуя,
в ушанках все, а тут она: не то, что без пальто,
а вообще в одних трусах в снегу гарцуя,
имеет вид как есть стыдобный и развратный.
Со страшной силой развернув могучее бедро,
вся раскорячилась, и в позе непонятной
готовится толкнуть чугунное ядро.
Скульптура – вот какой его секс-символ, идеал.
Тишком-тайком от комсомола и семьи,
ещё до армии он на неё запал.
Присох со школьной, так сказать, скамьи.
Пока не начался вандальный демонтаж,
как с женщиною жил с садовою скульптурой.
А как-то раз пришёл – разрушен весь пейзаж.
Она валяется внизу с торчащей арматурой.
Отбита голова и без одной ноги.
Брат с горя встал, поднялся вверх и прыгнул с колеса.
А ночью после похорон стучат. Темно, ни зги.
Впотьмах впритык перед окном белеют телеса.
На стеклах пятерни следы оставлены, белы.
Я вижу торс без головы и с сутью нелюдской.
Железный штырь одной ноги скрипит скирлы-скирлы,
ступает на крыльцо другой пудовою ногой.
Гагарин на лету сгорает, как Икар,
от гари стелется по крышам чёрный след,
в дыму вороны в проводах, орут: накаркал, Карл!
И призрак гипсовый им шлёт физкультпривет.

ВОРОНЯТА

ВОРОНЯТА

Сестра достает альбом из комода.
У фонтана мать с отцом молодые.
Их нет полгода, а как изменилась мода!
А вот соседи, что потом пойдут в понятые.
– Глаза им всем повыклёвывали птицы.
Откуда, ты думала, дырки у всех на роже?
Если посмотришь на свет в продырявленные глазницы,
то они и за тобою прилетят тоже.
– Помнишь, как мы играли в стукан и в «умри-воскресни»;
взрослые на майских выпивали и пели хором.
– Зря они тогда про черного ворона пели песни,
прилетел во двор и унёс родителей черный ворон. –
Недаром твердила мама: – Не надо песен!
Врагам народа в книгах заклеивают лица,
а у людей в глазах и во рту вырастает плесень,
и на плесень слетаются с кладбищ черные птицы.
Но пограничники, Берия и мы, советские дети,
нерушимой встаём стеной на пути большого террора.
Мы засовываем стекло в кисели и в пюре в буфете
и лезвия бритв в конфеты «Ласточка» и «Аврора».
Мы холеру и оспу добываем в компостной яме,
чтобы в заразный снаряд превратилось юное тело.
Если надо – сами умрём отравленными свиньями
гордо и смело
в борьбе за дело.
Шины шуршат по шоссе. Ночь непроглядна.
Давай поглядим в окно в продырявленные глазницы.
«Эмка» въезжает во двор. Тормозит у нашей парадной.
Из тьмы на свет фонаря вылетают чёрные птицы.
Окно распахни скорей – птицы манят крылато:
крылья подставят той, которая первой выпрыгнет.
На старт, внимание, марш! Мы юные воронята.
Наверное, ворон ворону глаз не выклюет.

ПРЕКАРИАТ

ПРЕКАРИАТ

Я работаю в крупной торговой сети,
молчалива, скромна и смугла.
Видишь бейдж у меня на груди? –
«Оператор-кассир ЕбалА́».
Насмехаются пусть надо мной мудаки,
свое имя коверкать не дам:
благозвучно и строго на всех языки́,
моё имя приятно для ртам.
Не Татьяна – по-нашему это «блоха»,
не Наташа – «тифозная вша»,
не Елена – по-нашему «член петуха»,
и не Настя, что значит «парша»;
не какая-то Света – «термит, саранча»,
не Оксана – «верблюжий плевок»,
не Ирина, что значит «урина, моча»,
не Галина – «кусты между ног»;
и не Ольга – «коровья лепешка» – и не
Валентина – «мошонка быка»;
не, тем более, Дарья – «подошва в говне»,
и не Анна – «баранья кишка».
Не Любовь – в переводе «фурункул в носу»,
не Людмила – «слоновий навоз»,
не Анжела, что значит «у всех отсосу»
и не Катя – «ослиный понос».
Мое имя – ударный и радостный труд
в хлопкоробных полях – не в «ДиксЯ́х»,
где бесстыжие руки хватают за груд,
чтобы сфотать мой бейдж на сисЯ́х.
Магазин многолюден, как два кишлака,
а еды в нем – на пять кишлаков.
К первой кассе стоит двадцать два ишака,
ко второй – пятьдесят ишаков.
Моя касса сегодня ломалась раз пять,
покупателей мысли ловя, как радар,
и плохие слова начала пробивать –
я читаю их там, где цена на товар.
Подошел старичок, от горшка два вершка,
пробивать доширак – побежала строка:
«Я спокоен, на выход иду налегке.
Не спалить бы пузырь коньяка в сапоге».
Вот на бедной старушке завис аппарат,
прочитав ее мысли про грязный разврат:
«Я лежу на столе средь закусок и вин,
с президентом в костюме драг-квин».
Вот приличный мужчина, похож на индюк.
Но не мозг в голове, а дырявый бурдюк.
В нем три мысли такие: «скорей бы поссать»,
«где бы денег достать», «вот бы хуй пососать».
Покупатели к ночи все злей и наглей,
туйдукИ́ и дудУ́ки играют в ушах,
и слезятся глаза от вонючих рублей,
и мой нос, как усталость, растет на дрожжах.
Задевает за буквы и цифры мой нос,
стал он длинный-предлинный, как диджериду,
как рабочее время, как Охтинский мост,
пробивая одно только слово «в пизду».
Касса встала. Наладчик пришел, программист:
покумекал, и снова строка поплыла:
«До скончания века за кассой томись,
вот такое заклятье твое, ЕбалА́.
Все границы миров на железном замке».
Вот что я прочитала в бегущей строке.
Капибары и белки деньгами хрустят,
жирной крысой метнулась напарница – шварк!
Важно свинки морские на кассах сидят –
весь контактный как есть зоопарк.
С грызунами в бессрочной сижу западне,
Карлик Нос нам товарищ и брат.
Он такой же, как мы, на чужой стороне
гастарбайтер и прекариат.

КРАСНЫЙ ЦВЕТОК

КРАСНЫЙ ЦВЕТОК

Отец летал от Пингвинии до Кореи
задолго до авиалайнеров самолетных.
Мы требовали цацек, галантереи,
винила, туфель и шмоток модных.
Мать и сестры все трое отцом вертели
в потреблядских целях сугубо личных.
Все они были асами в этом деле.
их просьбы становились все неприличней.
И вот папаша им сослужил услугу,
возвратясь из рейса – короче, просто уссаться –
для каждой, включая собственную супругу,
приволок надувных заморских красавцев.
Чем бы дитя ни тешилось, как говорится.
Это нескромно, но не то чтобы незаконно!
Правда, у дураков уж больно тупые лица.
Зато все остальное из классного силикона.
В целом они похожи на мачо из сериалов.
На ощупь вполне себе, если надуть потуже.
Тогда у нас в стране еще не было материалов,
кроме резины шин для колес снаружи.
Из нее изготавливали все, вплоть до презервативов.
Спросите о том сегодня любого пенсионера.
Зато одного хватало на десяток-другой заплывов.
(Но исключительно, правда, в позе миссионера).
Хай-тек чуваки трудились бесперебойно,
круглосуточно находясь в кровати в готовом виде.
Но балбесами лично я не была довольна
и мечтала о человеческом индивиде.
Я попросила отца привезти живого –
пусть не красавца: главное, чтоб с мозгами.
Не качка тупого и не обязательно молодого:
если с мозгами, тогда пусть хоть черт с рогами.
Отец мою просьбу понял как есть буквально
и поддудонил (конечно, заинтересовав деньгами)
мужика чмурного просто феноменально –
словно его утюжили по морде лица ногами.
Глаза заплыли, как будто он бошку засунул в улей.
Так что национальность, видимо, монголоид.
Из бородищи во все сусало оскал акулий.
Не человек, не зверь, не птица, не гуманоид.
А главное, его череп был, так сказать, без крыши,
и мозги при ходьбе вываливались наружу,
из-под ног разлетаясь в угол, как серы мыши:
шмяк – то кому на платье, то в морду, то просто в лужу.
Так что насчет что чувак с мозгами, и не поспоришь,
раз они всем видны невооруженным глазом,
болтаясь в башке, как серая каша поридж.
Но их становилось меньше от раза к разу.
Он справил паспорт на нашу фамилию – Водопьянов,
потому что не жизнь, а жопа без документов.
И первым делом загрыз резиновых секс-болванов,
в них углядев соперников-конкурентов.
Спал он всегда в одежде, как чукча в чуме.
А из шмотья отовсюду торчала вата –
так что через неделю он уже заседал в Госдуме,
подменив собой известного депутата,
который тоже предварительно был загрызен.
Но подмены никто особо и не заметил:
тот был так же бесстыж, упитан и жополизен,
но при том еще показательно многодетен.
Но уж вот это дело, как водится, наживное!
Не прошло и года, как и монстр оброс потомством,
покрывая все, что шевелится – все живое.
По чиновницам думы прыгал, как черт по доскам.
Ни одной собакой не брезговал: из машины
по дороге прыг – и ну охаживать песью стаю
депутатской палкой своей резиновой, как из шины.
И теперь щенков кругом – что выходцев из Китая.
Все с такою же депутатской заплывшей мордой.
Я включила болгарку и серой промозглой ранью
отсекла ему все, что надо, рукою твердой.
А в башку поместила любимый горшок с геранью.
Вот и кашпо – слегка жутковатое, в стиле creepy.
На моем окне прохожие видят издали красный цветок.
Им невдомек, что в его незатейливом архетипе
не смерти итог, а жизни новый виток.

УЗОР

УЗОР

Я увидела в ленте вчера
твое фото на фоне ковра.
Для меня ты всегда the best.
На обиженных ездит бес.
Замириться давно пора.
Нет меж нам обид, сестра.
Обратись ко мне, не таясь –
поясню за любовь и секс.
Мне открылась древняя вязь:
я психолог, почти экстрасенс.
Для меня граница миров
прозрачна, будто стекло.
Берегись бесплатных даров –
всего, что даром пришло.
А больше всего – ковров.
В их узорах таится зло.
Если бросил тебя твой парень,
резко предал любовь и интим –
с этих пор он монголо-татарин
и шайтанства теперь побратим.
Сейчас он там, где брат брату Зверь –
неважно, мертв или жив.
В голове у него, поверь,
тайный код, вредоносный шифр.
Нет в нем ни грана воли,
и мозг – что высохший клей.
Он перекати-поле
торсионных полей.
В твоем доме хватает добра:
ламбрекены, ковер и хрусталь.
Без ковра не квартира – нора:
мы советскую помним мораль.
Вспомни секс ваш на фоне ковра
в трех позициях в стиле фристайл.
– Я помню дым сигареты
и нежный наш разговор.
– Помнишь, куда пальметты
был закручен узор?
– В глазах цветочный орнамент
мелькал, не давая спать.
Трехспальная «Ленин с нами»
скрипела всю ночь кровать.
– Помнишь ромбы и завитушки
по бордюрам с краев ковра?
То магические ловушки.
Ты попалась, сестра.
Стремится к центру узор,
как к сердцу стремится тромб,
визгливо, как лезвий хор,
ритмично, как круг и ромб.
Нет у тебя ни мозга,
ни тела, ни ДНК.
Сигналит азбукой Морзе
отверстая кровь виска.
«Cani Canina Mors» –
вспыхнул на миг дисплей.
Темный венозный морс
лей моя леди, лей.
Влагу впитает ворс,
чтобы расцвел цветок.
Тело твое и мозг –
это узор, виток.
Вот-вот уйдут за края
их завихрения.
Останется ДНК
в одном из клонов цветка.

ЕДОДОЙ

ЕДОДОЙ

До самых до окраин вдоль Невы
я на спине несу в народ сундук жратвы.
Не по автодорожной полосе,
и даже не как все в обход шоссе,
где стройки, гаражи и мусорные рвы.
Мой путь лежит через туннель коровьей головы.
Чтобы прорваться сквозь коровии мозги
в лазурных спорах рек, озер, как сыр рокфор,
сперва забраться надо с правильной ноги
в то ухо, где горит из тьмы сигнальный семафор
и габаритные кругом мерцают огоньки.
А дальше без помех летишь, как метеор.
Несу я короб на горбу с народною едой.
Видны издалека шафранные кубы.
Я под таким, как под бетонною плитой:
они тяжелые, зараза, как гробы.
И слово странное на них такое: «Едодой».
У крупных сервисов названия грубы,
черны и непонятны никому,
зато все двери открывают, как пароль.
Корова тоже не алё: все только «му» да «му».
Она не знает, в чем её всамделишная роль –
не в том же, чтобы мне ходить не через СМУ,
где риск свернуть башку и всяческий дестрой.
Теперь я делаю мгновенный марш-бросок.
Я стала всех вокруг проворней во сто крат.
Не нужен гироскутер мне и моноколесо,
не нужен мне сигвей, скейтборд и самокат.
Челночным ходом я сную меж полюсов:
залезла – вылезла, и вновь вперед-назад:
Ударников кормить, поить Большевиков.
Моя корова ждет меня под вантовым мостом.
Ей одиноко среди каменных быков –
никто ей не кивнет и не махнет хвостом,
поскольку нет в них секса и мозгов.
Я, жрица пицц и осетинских пирогов,
среди базальных зон, базальтовых аллей
вдруг приняла коровий мозг за неземной ландшафт.
Мой желтый ящик на спине мигает, как дисплей,
я Нейлоармстронг на Луне и нейроастронавт,
разведчик кратеров цветных, неоновых полей,
электропрохладительных люминесцентных шахт.
Из недр вдруг рвануло серой и бедой.
Извергся взрыв, и ток ударил из нутра.
Пошли электровспышки чередой,
сливаясь с маревом хвостатого ядра,
лучи сложились в слово «ЕДОДОЙ» –
и тотчас лопнула защитная кора.
На скотобойне правит бал высоковольтный ток,
осуществляя смерть скота гуманно, по-людски.
А я не в силах завершить свой пеший марш-бросок:
все габаритные давно погасли огоньки,
внутри – кровавый кипяток, снаружи – черный смог,
и одиноки под мостом бетонные быки.

ПУПЫРЧАТОЕ ПАЛЬТО

ПУПЫРЧАТОЕ ПАЛЬТО

Дверь в квартиру отец открывал с ноги,
когда ночью его приносили черти.
Он хватал гантели, а мать – коньки.
Так они рубились до полусмерти.
Это с их подачи вменили мне
аутизм и умственную отсталость.
Исключительно только по их вине
я среди придурочных оказалась.
Только у самих у них нет мозгов,
раз они меня окрестили Жабой.
Как бы дистанцировать родаков –
например, черепушки их размозжа бы.
Недостойны пьяницы и совки
проживать в культурном городе на Неве.
Из-за них я даже стала носить чулки.
Только не на ногах, а на голове.
Натянула на голову я чулок
наподобие маски у фантомаса.
У людей вызывала культурный шок
под чулком расплющенная гримаса.
Хоть лица моего не видал никто,
кто меня не видел, тот многое пропустил:
в основном, пупырчатое пальто
составляло мой жабий образ и жабский стиль.
Пусть я жаба, но парень у меня был.
Как-то раз, когда мама купалась в ванне,
он пришел и молча ее убил –
не маньяк или мачо, а даун Ваня.
Мать забила ластами, как форель.
Отче наш, в бога душу ее ети!
Он ей кинул в воду электродрель,
предварительно шнур подключив к сети.
Пьяный батя в прихожей тогда лежал,
его Ваня башкой подтянул к дверям
и дверями голову ему сжал.
Как орех башка раскололась прям.
Далеко разлетелись его мозги.
Разве так бывает у дураков?
Когда батя дверь выносил с ноги,
у него, я думала, нет мозгов.
Но перед законами мы чисты.
Да к тому же психи еще притом.
Даун Ваня сам поступил в менты,
вскоре после этого став ментом.
Я, имея мужа в его лице,
огребла один головняк и стресс:
ни в кино с ним, ни в гости и ни в ТЦ –
занимал супруга один лишь секс.
Да еще он страстно хотел сорвать
то чулок с башки, то с меня пальто.
Только я на корню пресекала страсть:
без пальто меня не видал никто.
Я в пальто и в постели, и у плиты,
но справлялась не хуже других Тортил,
лишь понять не могла, для чего менты
под кроватью в картошке хранят тротил.
Наконец моя подспудная нагота
до того сразила дауна наповал,
что однажды он дома, по пьяни включив мента,
налетел, как цунами, смерч и девятый вал.
Он с балкона в помойку кинул мое пальто,
а потом потребовал голой исполнить тверк.
И тротильные шашки из окон швырял в пухто.
Охватил окрестности дьявольский фейерверк.
Так закончилось эротическое кино:
черный гриб над Невой, фотовспышка, последний кадр –
все дома сложились разом, как домино,
все районы исчезли с ландшафтов и Яндекс-карт.
Повалились в Фонтанку кони, и, став в каре,
над кипящей рекой поднялись силуэты жаб.
А одна, словно всадник с картинки в календаре,
с головой, насаженной сверху на штык-кинжал,
пронеслась с головою дауна на штыре,
знаменуя пришествие в город эпохи жаб.
Я иду, утопая в тяжелой, как ртуть, икре
и бросаю в горячий воздух чулок-хиджаб.

Волшебное кольцо

ВОЛШЕБНОЕ КОЛЬЦО

Поставив внучку на диван с собой заподлицо,
надела бабка на меня красивый сарафан
и говорит: – «А вот держи волшебное кольцо,
чтобы тебя не обманул какой-нибудь болван,
да чтобы спид не подцепить и всякую болезнь,
чтоб поступила в институт, работала в тепле.
Веди как следует себя: сама к людя́м не лезь.
Пойду на грядки я: пора мне привыкать к земле».
На огород она ушла с концами, насовсем.
А я полжизни прожила, не вспомнив о кольце.
Крутилась я без выходных как белка в колесе:
пастух, уборщица, толкач – и все в одном лице.
На мне не сходится в груди засаленный жилет.
Короткопалая рука сжимает валидатор.
И хочется курить, и надо в туалет.
Да не положено мне, ёперный театор!
Ведь я кондукторка. Мой зад в холодный дерматин
сиденья крепко вбит. И хриплый голос груб.
Проверю каждого сейчас из едущих скотин:
а ну как кто-то, обнаглев, бесплатно едет вдруг!
Какие гнусные на мне обуты сапоги –
размер не меньше 42, и ноги враскорячку.
Ой, бля, сейчас я обоссусь, но выйти не моги –
терплю. И деньги мне в лицо швыряют как подачку.
Всегда ведет троллейбус лучше всех
напарник мой немолодой – Али Ашот Оглы.
У нас сегодня, как всегда на смене, будет секс
в пустом депо на сквозняке, где грязные полы.
Заместо смазки он использует мазут,
задравши мне на голову штаны,
чтоб скрыть мое лицо – он свой умерит зуд.
Троллейбусным кольцом мы с ним обручены.
В стекле я вижу не свое щекастое лицо.
И толпы диких обезьян в троллейбус так и прут.
Само нашло меня мое волшебное кольцо –
мой закольцованный навек пожизненный маршрут.