?

Log in

No account? Create an account
НАТАЛЬЯ РОМАНОВА. ПОЭТ.
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in Наталья Романова. Поэт.'s LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Friday, February 14th, 2020
6:16 pm
ссылки:
vgribe.com/romanova

Теги для поиска:
Наташа Романова поэт, Наталья Романова поэт, Наташа Романова стихи, Наталья Романова стихи, Наталья Романова Zaeblo, Наталья Романова Индюк
Monday, February 18th, 2019
1:47 pm
Нацбестовские рецензии-4
НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-4
В некотором царстве, прости господи, государстве
(Алексей Поляринов "Центр тяжести")

Автор А. Поляринов заварил увесистую и крутую в плане консистенции книгу под названием «Центр тяжести». Аннотация обещает нам «метароман», который «напоминает сложную систему озер. В нем и киберпанк, и величественные конструкции Дэвида Митчелла, и Борхес, и Дэвид Фостер Уоллес…» Причем последний назначается основным ориентиром:
«Главная наша проблема, как мне кажется, в том, что книги написаны так, будто в мире не существует Дэвида Фостера Уоллеса. Будто писатели не знают, что есть разные приемы».
(из интервью автора сайту Bookscriptor.ru)
Ну, раньше, наверное, и не знали, зато теперь узнают. Сравнение с системой озер неслучайно: в первой части поиск куда-то запропастившегося озера двумя подростками как раз и составляет главную интригу.
Действие происходит в 90-е в доисторическую эпоху между совком и путинской эпохой. Для сегодняшних подростков описанные события и фон, на котором они происходят, это уже что-то вроде «Приключения доисторического мальчика», так как сегодня добывать огонь посредством трения и искать пропавшего брата без смартфона, бегая по улицам, – это примерно одно и то же. И вообще непонятно, зачем надо куда-то бегать и прыгать, если поисками можно заниматься, не отходя от компьютера. Ровесникам автора, которым в описанное время так же, как и героям, было лет 12, скорее всего, также покажется, что это не их время, а тоже некий далекий плюсквамперфект из жизни предков. Разгадка этого чудесного парадокса заключается в том, что первая часть, а это примерно полкниги, выполнена по лекалам советских приключенческих повестей для учащихся среднего и старшего школьного возраста. Там все как в правильных советских книжках: поиски объекта по карте, сидение в кустах, залезание в заброшенную водонапорную башню и в сортир через окно – то есть «позитивная» конвенциональная книжная подростковая романтика в рамках дозволенности, которой и должны заниматься положительные герои вместо чего-то запретного и даже порочного (как то: занюхивание бензина, битума, клея, курение, употребление полуторалитрового шмурдяка вроде «виноградного дня» и половые сношения с различными вариантами партнеров по степени нагнетания порочности). Все взрослые, о которых автор пишет с симпатией и теплотой – типичные олдскульные совки (включая, в первую очередь, маму, сочиняющую высокопарные графоманские «притчи») и могут вызвать сочувствие или хотя бы нейтральное отношение только у таких же привыкших к стереотипам обывал. Неудивительно, что и малолетний главный персонаж Петро – носитель такого же штампованного мышления:
«Да, но у сказки свои законы: какие бы странные вещи в ней ни происходили, у них должен быть смысл, хотя бы в рамках той реальности, в которой они происходят, должна быть мораль, они должны учить нас чему-то хорошему или предупреждать о плохом, понимаешь? – Но моя сказка будет учить людей хорошему. Она будет учить, что красть холодильники нехорошо».
Пошлая семейная драма, бытовуха, школьный буллинг, раздумья о смысле жизни, дружба и приключения – все вертится вокруг надуманной идеи о поиске «третьего озера». Пока что ничего другого не остается, кроме как считать это идею, не покоряющую своей новизной, «центром тяжести» первой части «мега», то есть, извините, «метаромана».
У тех, кто в возрасте героев был читателем советских детских библиотек, головы хоть и работают по-разному, но тоже устроены одинаково: они начинены, как стекловатой, однотипными сюжетами, в центре которых поиск кладов, мнимые тайны, которые хранят старые крепости и графские развалины, ловля шпионов, план побега в дальние страны, охота за редкой маркой и тому подобная выдуманная взрослыми дядями романтика, имеющая отношение к жизни ровно столько, сколько чучела в краеведческом музее к живым зверям, а пятидесятилетняя травести, задорным голосом изображающая юного озорника-пионера, к самому «озорнику», который, вместо того, чтобы рассуждать звонким голосом о тайне подводной лодки на дне океана, под водой на речке исподтишка пытается стянуть с девчонок трусы.
Это следование эстетическим, а главное, этическим традиционным канонам устаревшей приключенческой литературы класса D для учащихся младшего и среднего школьного возраста и создает эффект давно минувших дней: тем, у кого есть хоть минимальная способность к анализу текста, трудно представить себя на месте таких генномодифицированных, как картошка в магазине «Перекресток», персонажей позавчерашнего дня.
Мать главного героя, чтобы легче было пережить семейную катастрофу (развод) пишет сказки и издает книгу с незапоминающимся названием «Путешествие камней». Некоторые из них приводятся в романе как аутентичные истории, которые призваны пробуждать в людях «доброе»:
«Мама в своих историях делала упор на воображение и развитие души героя – ее притчи учили добру и храбрости».
Неудивительно, что после такой рекомендации оправдались самые худшие ожидания:
«Она дышала музыкой. Буквально. Нина родилась с особым даром – ее легкие, пропуская воздух, умели создавать мелодии. Когда она появилась на свет, акушер долго не мог понять, что происходит, – ребенок плакал, но вместо плача операционную затопила симфония, такая грустная и пронзительная, что все, кто находился в комнате, тоже разрыдались. (...) и даже ночью ее легкие сплетали из звуков дыхания новые симфонии и колыбельные».
Подобные истории, выдуманные мамой главного персонажа, повергают в тоскливое оцепенение, будто бы ты, без перспективы удалиться раньше срока, сидишь на лито где-нибудь в периферийной библиотеке или ДК, а там какой-нибудь его член с постным и унылым выражением лица третий час кряду скучным заунывным голосом зачитывает длинные описания природы из своего романа. А незаметно и тихо выйти, в смысле пропустить эти истории, нельзя: с самого начала автор рецензируемого произведения дает понять, что на них будет возложена некая серьезная задача, значит, ты можешь по своей лени и недомыслию потерять ключ к их решению. И вот все так и оказалось: истории или притчи из маминой «книги в книге» на самом деле задействованы по полной программе. На них возлагается не только роль связующего звена между частями произведения – эти сказки осуществляют «связь времен» и далеких друг от друга «миров». Они являются перекидным мостом между первой и второй половиной блокбастера, которая, по словам автора, вдохновленного собственным переводом романа Дэвида Фостера Уоллеса, не что иное, как «американский роман на русском языке». Но и этого мало. Поучительные притчи, полные морально-нравственного глубокомыслия, здесь призваны выступать в роли «скреп» в прямом смысле, то есть выполнять технические функции: не дать развалиться, как карточному домику, частям грандиозного замысла, под завязку перегруженного разноформатными фрагментами семейных историй, резонерскими монологами, декларирующими очевидные вещи, подробностями и репортами художественных акций, которые персонажи новых времен осуществляют в Москве в знак борьбы с режимом. Но это только одна сторона, техническая. Переместившись из прошлого в настоящее, сказки еще и выступают в роли, так сказать, «идейных» скреп: и вот уже московские художники-акционисты используют их сюжеты, а, главным образом, идеи в прогрессивном протестном искусстве, которое противостоит разгулу государственной власти:
«Потом были и другие работы: мы, например, запустили в прессе эту утку, что в одном из московских роддомов родилась девочка, которая плачет музыкой. В смысле дышит, дышит музыкой. Как в той, другой сказке из книжки, помнишь? Абсурд, но нам поверили. В такую вот эпоху мы живем, магический, прости-господи, реализм».
Вот только эти сказки, на которые возложены столь серьезные идейно-композиционные задачи, могли бы вписаться, как родные, в закоулки бескрайних просторов «прозы.ру» и графоманских интернет-площадок, в названиях которых будет фигурировать либо пегас, либо парнас: в них, кажется, есть все, чтобы пополнить ряды образцовой добротной графоманской продукции. Высосанные из пальца сюжеты поражают своей высокопарностью и многословной тусклой невнятностью, а пафосная риторика достойна мотивационных пабликов в «Вк» и «Одноклассниках», где излюбленным приемом является использование безо всякой надобности заглавных букв, чтобы лучше мотивировать идти к Цели, бороться за свою Любовь и Счастье, изменить свою Судьбу, встретить своего Единственную Женщину, будучи при этом Настоящим Мужчиной, чтобы вместе шагать по Жизни навстречу Добру в Светлое Будущее.
Вот суть одноименного с рассматриваемым романом рассказа «Центр Тяжести»:
«Речь в нем идет… в смысле, там есть город, и сквозь него дует очень сильный ветер – Ветер Истории. И чтобы противостоять ветру, жители города ходят в специальное министерство – оно так и называется Центр Тяжести. Там им на голову надевают специальный шлем, который превращает их воспоминания в камни. Люди кладут их в карманы и так ходят по улицам города. Камни для них как якоря, они не позволяют Ветру Истории подхватить человека и унести в забвение».
Это самый главный рассказ «книги в книге», недаром роман назван так же, а сама книга является связующим звеном со второй частью, где появляются новые персонажи, начинается новый виток событий и, соответственно, появляются « приметы нового времени»: словечки «круто», «папс», «косплеить», «няшечки», «блин», «типа того», «бла-бла-бла» и «забей»: «кормили на убой, как этих… ну… блин, неважно, забей».
Мало того, веяние времени не замедлило сказаться даже в вопросах гендерной толерантности: в отличие от зажатых и закомплексованных вчерашних совков теперь персонажи гордо и смело демонстрируют признаки нового прогрессивного сознания:
«ну, началась гормональная буря. За лето я (...) «отрастила» небольшую грудь, пережила первые месячные и первое сексуальное влечение – влекло меня не только к мальчишкам, но и к девчонкам. (...) Психолог маму успокоил: переходный возраст, фантазии такого рода – норма».
И вот эта юная красавица-спортсменка, с разбегу запрыгнув одновременно в середину книги и в период буйного гормонального пубертата, зачем-то в своей речи постоянно употребляет никак не свойственные молодежи слова-паразиты «как бишь его» и «прости-господи»:
«все тащились от Джокера. Его играл – как бишь его? – а! – Хитман Леджер»;
«он выглядел так, словно готовился к фотосессии для спортивного, прости-господи, бренда»;
«ходила в школу олимпийского резерва, занималась, прости-господи, синхронным плаванием»;
«казалось, я попала на какой-то, прости-господи, кастинг клоунов-панд, или типа того»;
«Я начала, прости-господи, вести дневник»;
«лицо ее морщилось, как, прости-господи, у шарпея»;
«какие там еще бывают сериальные, прости-господи, клише»;
«старая, ржавая телега, до краев наполненная отрезанными, прости-господи, человеческими ногами и руками. Точнее – их макетами, конечно»;
«сначала мы попали на какой-то тупорылый гангстерский, прости-господи, боевик»;
«Она говорила так: в авторитарном, прости-господи, государстве искусство неотделимо от насилия»;
О-о-о, ты даже не представляешь, как сложно было найти всех этих волонтеров, собрать в одном, прости-господи, месте и не спалиться при этом»;
«его пугала реакция властей и официальных, прости господи, представителей церкви»…
А вот не только речевые характеристики новых героев, но и конкретные приметы новых времен:
«В следующий раз я встретила его на вечеринке в честь Хэллоуина. Формат вечеринки: известные киногерои. В том году как раз вышел «Темный рыцарь» Кристофера Нолана, и все тащились от Джокера. Его играл – как бишь его? – а! – Хитман Леджер. Поэтому половина пацанов явилась на вечеринку в зеленых рубашках и с лицами, размалеванными маминой косметикой».
«Я клоун Пеннивайс из фильма «Оно»! По Стивену Кингу! Неужели никто не смотрел? Крутое же кино! (...) О’кей, о’кей, братан, не кипятись. (...) Крутой костюм».
Ну, раз уж на арене появились адские клоуны и супергерои, а сами герои книги проводят время уже не внутри ржавых водокачек и не прячась в сортире у загадочных дедов в поисках разгадки тайны, а на косплей-вечеринке, пусть и напоминающей больше маскарад в колхозном клубе, мы понимаем, что события уже переместились в наше время. Теперь «современная молодежь» изъясняется более свободным языком: «твои родственники – милейшие люди, прям няшечки, но стоит им собраться вместе, и, сука, начинается шапито – цирк с конями»; «тут одни школотроны, никто не смотрел «Над гнездом кукушки». – Блин, но это же классика!»
Но так подчеркнуто примитивно изъясняются, в основном, именно «школотроны». У более продвинутых и лексика соответствующая:
«А что такое «вмонтировать пивандрия»? – спрашивал он. – Это значит «выпить пива», – отвечал я. – А «запоросячить дошик»? – Ну, это значит «съесть упаковку лапши быстрого приготовления». Так прикольно выражаться могут себе позволить всякие там примерные «няшки», а злодей, отрицательный герой, говорит иначе! Вот для кого, оказывается, приберег автор обещанные крепкие выражения, которые мы так долго ждали. И этот злодей, разумеется, знаете, чем занимается? Конечно же, цинично торгует наркотиками. При этом он наделен всеми возможными демоническими чертами. Именно так, если кто не знает, и должен выглядеть наркодилер-злодей, будьте бдительны: одет во все черное, «словно косплеит одного из персонажей «Матрицы», у него «геометрически-идеально подстриженная бородка и виски» – сразу видно - не наш человек! Картину довершают «смуглая кожа, иссиня-черные волосы, на шее серебряный крест, на запястье – золотые часы».
И вот этот негодяй «подсадил на травку» наивного рубаху-парня из Канады, приехавшего к нам изучать наш родной русский язык, довел его до попытки суицида (правда, неудачной), потому что от травки и от долгов у людей едет башня, что логично: ведь «травка», как сразу раскусили наши проницательные русские ребята, до добра не доведет. Речь «подонка», как и следовало ожидать, изобилует жаргонными словечками и бранными выражениями, чтобы читатель ни на минуту не усомнился, что перед ним – антиобщественный элемент. Ну наконец-то: а то в аннотации к книге ко всем прочим пряникам и вафлям нас приманили особой вишенкой на торте: «Содержит нецензурную брань!» И до того в качестве обещанной нецензурной брани выступили слова (приводим их с пылающими от стыда ушами и закрывая лицо руками): «жопа» (в устойчивом сочетании «иди в жопу»), пару раз мелькнувшее слово «блин», призванное обозначить «молодежный сленг», и совсем уж разнузданное выражение «нахер надо».
При этом, даже несмотря на «нецензурную брань», речевую характеристику данного персонажа трудно назвать удачной по той простой причине, что так не разговаривают ни «подонки», ни «няшки», ни «школотроны». Сленг вещь тонкая, чрезвычайно быстро видоизменяющаяся, мутирующая и скоропортящаяся, поэтому во избежание пения мимо нот требует идеального лексического слуха и крайне осторожного обращения. А пока положительные герои собираются злодея «отвалдохать», тот тоже не остается в долгу:
«Так вы дружки этого долбоящера? Вписаться за него решили? Три мушкетера. Дай угадаю: Атос, Барбос и… – он ткнул пальцем в меня, – Хуй-знает-кто-с»
«а этот вот петушок-с-ноготок нахер приперся?»
«А, я понял, ты типа умный. Умная черепашка-ниндзя. Вы не мушкетеры, вы черепашки! Ты Донателло, этот бык Рафаэль, а он… эммм… Леонардо, и вы впрягаетесь за дурачка Микеланджело. – Он снова захохотал, радуясь собственной шутке; кажется, он был под чем-то».
«У меня экзамен через неделю – серьезная шняга, смекаешь? Я раньше другого камрада отправлял сдавать, но он… эмм… спекся».
Устаревшая лексика типа «отвалдохать», «камрад»,»долбоклюй», «долбодятел», «долбоящер», «шняга» и особенно в хвост и в гриву извлекаемые выражения, да еще и с предлогом «под» вместо «в» - «был под чем-то», «под дозой», «под веществами», «под чем-то другим» и тд наводит на мысль, что это не молодой злодей 21 века, а какой-то лох неопределенного возраста из плохо переведенного покетбука, а сам автор недостаточно свободно владеет драг-терминологией. А для столь серьезной сверхзадачи как «роман воспитания», «стремительно» переходящий «в антиутопию с элементами киберпанка» (так позиционирует произведение лично автор) терминологическая точность важна не менее, чем работа с языком. Есть у романиста промашка и в базовом культурологическом понятии, ее я заметила уже не в романе, а в интервью, именно она объясняет многие промахи и в самом тексте.
«Да, когда ты молод, ты обязан вступать в конфликт со старшим поколением», – рассуждает писатель. – «Вставим еще один этап писательской трезвости: не бояться, что тебя будут ругать старшие. Они всегда будут ругать. Если ты согласен со старшим поколением, с тобой что-то не так. Ты сначала гордишься, конечно, если старшие тебя хвалят, а потом об этом задумываешься» (из того же интервью автора сайту Bookscriptor.ru).
В 21 веке, если речь идет не о праздновании дня победы, а о культуре, употреблять слово «поколение» крайне нелепо. Музыку и литературу по поколениям пускай распределяют в тех распределителях, которым место в том самом антиутопическом государстве, из которого задрав штаны бегут главные герои. Среди ровесников героев романа условные 90 процентов (на самом деле больше) толком не прочли ни одной книги и не в состоянии назвать ни одной музыкальной группы последнего десятилетия. Та же самая картина среди всего остального населения до «возраста дожития» включительно. В современном мире мышление и восприятие языка культуры или контркультуры (как и их неприятие), а также понятный обоим собеседникам неймдропинг определяет не «поколение», а общий культурный бэкграунд и код, представляющий ценность для людей одной культурной формации, а не «младшего» или, наоборот, «старшего поколения», и возрастной ценз, как на сельской свадьбе, тут давно не работает. В этом плане при чтении романа я (в качестве читателя) в некоторых местах не вошла в резонанс с авторской сверхзадачей по той причине, что мне как представителю ничтожного процента той формации, чьи ценности на сегодня определяет культура второй половины нулевых, и человеку, близкому к кругу актуального искусства, речь героев показалась устаревшей и провинциальной, а потуги героев на акционизм – не отмороженным художественным трешем, призванным выразить свой протест против всего и поколебать устои, а пародией на него:
«Предводитель активистов, отец Пигидий стоял возле телеги с ампутированными руками и кричал, просто орал в камеру, как бешеный».
В идейном плане я одобряю сатирический образ отца Пигидия и со всем уважением отношусь к происхождению данной аллюзии, но на этой картинке (из-за ошибки в построении предложения) я вижу только попа с ампутированными руками, который стоит возле телеги и орет. А вы?
Идейная позиция героев, готовых бороться за свое счастье с государственным молохом, мне понятна и близка, и в этом я с ними полностью солидарна. Другое дело, что есть вопросы к автору в художественном плане. Например, любая «активная жизненная позиция», не претворенная в художественную форму, превращается в вывернутые наизнанку массовые сми, в пропагандистскую риторику, где все наоборот, а пафос все тот же:
«государство все активнее вторгается в нашу жизнь (...) переписанные учебники истории, гонения на художников и прочие грязные следы казенных сапог внутри личного пространства граждан. Законопроекты все чаще начинаются со слова «запрещается».
(...) На неугодных журналистов все чаще нападают – их обливают зеленкой, йодом, фекалиями, бензином, бросались в них тортами, яйцами, оскорблениями. (...)
«Это так странно (...) наблюдать за столкновением двух миров: в центре первого – личность, в центре второго – идея. В первом мире жизнь человека бесценна, во втором не стоит ни гроша. В первом мире любят ближних (родителей, детей, друзей), во втором – дальних (царя, пастора, национального лидера). В первом мире люди почитают конкретных личностей (писателей, ученых), во втором – абстрактных (Бога, вождя, традиционные ценности)».
Трудно с этим поспорить, кэп, но воображение рисует не героя киберпанктриллера, а выступление молодого карьериста на комсомольском собрании.
Немаловажно, что жизнь и приключения центрального персонажа в обеих частях разворачиваются на фоне семьи – то есть это не просто театральный задник в балагане, а достаточно значимое для автора выразительное средство. Судя по всему, автор еще возлагает большие надежды на семью как ячейку общества, коль решает осчастливить своего достигшего половой зрелости героя ее созданием, невзирая на токсичные отношения с родителями, их пошлые разборки и эксперименты по «выращиванию гениев». К тому же писатель считает большим личным счастьем для героя женитьбу на бой-бабе среднеазиатского происхождения, тип которой характеризует грубое народное выражение «конь с яйцами». Вот так, к примеру, супруга встретила близкого друга семьи после восьмилетней разлуки:
«Первая встреча Грека и Оли прошла не очень гладко – она ударила его. По-настоящему. В челюсть. Звук такой, словно кто-то уронил кочан капусты на кафельный пол. Я встал между ними, схватил Олю за руку (...) Грек сплюнул на ладонь кровавую слюну, проверил языком зубы. – И я рад тебя видеть. – Восемь лет! – сказала она сквозь зубы. – О чем ты думал? (...) боже мой, какой же ты мудак! – Покачала головой. Весь вечер и всю ночь мы говорили – вспоминали прошлое, обсуждали планы».
Слабохарактерный муж при этом счастлив и доволен, становится отцом семейства и нудно резонерствует на тему новоявленного отцовства и воспитания, надоедая читателю повторением на все лады одного и того же «красивого» выражения «держать небо» в значении «оберегать», «защищать, «излишне заботиться».
«(..) в первые полгода жизни сына у меня случались настоящие панические атаки. Когда я смотрел на него, совсем еще маленького, лежащего в колыбели, завернутого в голубой плед, я не думал: «Как же сильно я тебя люблю», я думал: «Боже мой, какой ты хрупкий, как же я смогу тебя защитить?» Отец однажды назвал мою мать Атлантом, держащим небо над моей головой(...)
А «держать небо» таки придется – а ну как вдруг через десяток лет случится страшное? Например, панк-рок! А то и рейв! Здесь одно из двух: или персонажа, пугающего перспективой панк-рока через десять лет, надо изобразить идиотом (это удалось) или автор сам разбирается в музыке примерно так же, как в драг-терминологии, даже хуже, если в 2019 г. достает из шкафа все те же пыльные «субкультурные» пугала, которыми средства массовой информации стращали его родителей, бабушек и дедушек.
«Посмотрим, – сказал я, – как ты запоешь, когда Леве стукнет тринадцать, он проколет уши-ноздри-язык, начнет хлопать дверью, слушать панк-рок и подхватит трипак от случайной знакомой на рейв-вечеринке.»
«Уж лучше панк-рок и серьга в ухе, чем сломанная психика и полное отсутствие доверия».
А что лучше – допустить оплошность в плане музыки или в плане литературы? Автор «Божественной комедии», прошу заметить, в русской транскрипции не «Альигери», как диктует по буквам один из персонажей, а все же Алигьери, хотя это, на мой взгляд, менее досадная промашка, чем с «панк-роком»:
«Как его там зовут? Алигери? Гриша произносит по буквам: – А. Л. Мягкий знак. И. Г. Е. Р. И. – Алигери? – Нет, не совсем. Мягкий знак после «л». В течение минуты вся съемочная группа хором пытается научить кандидата правильно произносить фамилию итальянского поэта, но – тщетно».
Сюда еще надо добавить трепетное отношение автора к чтению «классической литературы», которое является для него, в отличие от нас, значимым и определяющим культурный и писательский бэкграунд:
«Ты начинаешь (...) читать классиков – это стволовые клетки литературы. Человеку, который не прочитал Толстого, нечего сказать миру, у него выйдет Сесилия Ахерн какая-то» (все из того же интервью).
Сравнение классики со стволовыми клетками здесь уместно. Инъекции стволовых клеток успели уже много кого умертвить, так же точно они могут работать и в отношении литературы – делать ее мертвой. Роман «Центр тяжести» вполне оправдывает свое название – перегруженная непосильными сверхзадачами, слепленная из устаревших образцов и нагромождений банальностей книга является тяжелым чтением в самом плохом смысле этого слова.
Saturday, February 9th, 2019
7:52 pm
Нацбестовские рецензии-3
НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-3
Каждого человека нужно просто вовремя убить
(Тимофей Хмелев "Кикер")

Феерическая по своему непопаданию аннотация обещает читателю «историю странной дружбы, которая стремится к любви… и странной любви, которая дорожит дружбой». Но не ожидайте от этой книги никакой сопливой романтики. На самом деле это интеллектуальный роман на триста с лишним страниц, написанный в жанре сложносочиненного алкоджанкоэпистолярного трипа. Причем предпоследнее слово здесь можно еще больше удлинить, если хотите, надставив его посередине более чем уместной здесь приставкой «квази»: алкоджанкоквазиэпистолярного. Романов в жанре писем в литературе полно, не станем утомлять читателя занудством, позволив себе только обозначить обкатанную, как санный путь, траекторию от «Опасных связей» де Лакло до «Одиночества в сети» Я. Вишневского, пристроив в хвост и кого-то из наших, например, Шишкина с «Письмовником». Но вот больше никому из бесконечной вереницы авторов иностранная приставка не подойдет, потому что это никакие не «квази», а просто романы в письмах, которые бесхитростно пишутся героями к конкретным людям в созданной автором художественной реальности. Здесь же такая реальность отсутствует: автору удалось ее перемолоть и разрушить до основанья, а затем не построить новую, а блуждать среди обломков собственноручно созданного дестроя в токсичной апокалиптической пыли, и масштабы этих разрушений соразмерны внутренней жизни, вмещающей воображаемую дружбу, придуманную любовь и мнимые привязанности.
Роман начинается изрядным на пару-тройку страниц, как «Война и мир», иноязычным пассажем. Носителю интеллектуальной европейской культуры в 21 веке думать на английском так же естественно, как в 19 на французском, для остальных, менее интеллектуальных, прилагается перевод. Кроме того, само собой разумеется, что читатель в курсе, кто такие Питер Брук, Поль Клодель, Вим Вендерс, Метерлинк, Уэльбек, что такое Махабхарата, что Сели́н – это не актер Се́лин из сериала «Менты», что он улыбнется, а не затупит перед фразой «Левин выходит к Моби Дику перед косьбой», а также не подумает, что герой счастливо женат на основании утверждения «моя уважаемая супруга госпожа Knorr ежедневно готовит мне суп». Тем, кто не в состоянии реагировать на множественные аллюзии, которые здесь куда более реальны, чем персонажи, лучше выбрать другую книгу для чтения.
Итак, герой из разных точек мира обращается в письмах к четырем адресатам, как то: любимый нежный друг Мишель, нежно любимая и недоступная молодая дама сердца по имени Анна, воображаемый племянник Нил и некто Франц, который, как довольно скоро выясняется, не кто иной, как композитор Франц Шуберт, положивший на музыку в 18 лет «Лесного царя» Гете, сюжет которого, по мнению автора писем, вполне себе сопоставим с кинематографической реальностью сюжетов Дэвида Линча. Все эти послания имеют односторонний вектор, то есть ответные письма адресатов и не предполагаются, а, скорее всего, их не может быть по той простой причине, что некоторых из них нет в живых (журналист Мишель, будто срисованный с героев Уэльбека, и композитор Шуберт точно мертвы, причем последнему доверяются наиболее сокровенные тайны, например, о потери девственности в 15 лет с собственной нянькой и кому даже покупается бухло («купил тебе бутылку Chateau Fontpinot»), а кое-кого и вообще никогда не было (племянник Нил). Хотелось бы думать, что среди этих условных кадавров живой человек все же есть – Анна, о которой известно, что она живет в центральной части Петербурга в нескольких кварталах от бара «Хроники» на Некрасова, но и она «сквозь алкогольные пары» еще более эфемерно-бестелесна, чем блоковская «Незнакомка». Условность персонажей главным героем особо и не скрывается: «ты плодишь копии самого себя, пишешь письма людям, которых ты никогда не видел, хуже – даже в самом существовании которых ты решительно не убежден».
Автопрезентация, надо отдать должное, без особых обиняков происходит сразу в самом начале, как только автор писем «начинает тошнить ручкой в блокнот». Так что ее не приходится выуживать и раскодировать, применяя чудеса изобретательности и проницательности. Герой имеет имя, уместное в любой стране, Алек Лозовски, далее сообщается: «я много путешествую, я живу в разных городах, там, где мне нравится, я играю в настольный футбол, [вот теперь понятно, почему роман так называется] покупаю и продаю картины, (...) по вечерам я хожу в бары, я пью там разный алкоголь с друзьями, гуляю по улицам и я часто употребляю наркотики (...) и с годами у меня все лучше и лучше получается ничего не делать – никуда не ехать, не ходить в бары, не играть в кикер, не встречаться с друзьями и иногда целыми днями вообще не выходить на улицу. Это приходит не сразу, но с годами у меня это стало получаться».
Впрочем, в вольном обращении с фактами личной жизни и языком Алек Лозовски себя не стесняет, перепрыгивая с английского на русский и с той же легкостью – на французский, путешествуя не только по разным городам из Парижа в Петербург, из Бостона в Нью-Йорк, но столь же свободно от временных условностей он путешествует внутри себя. В письме к племяннику он предстает этаким уставшим от жизни престарелым артдилером лет семидесяти: «можно обновить сайт и наконец-то дунуть… ты всю жизнь отчислял со всех доходов трудные проценты на свой честный абонемент пенсионного ништяка, оплачивал гуманистические индульгенции широкоформатной 3D-старости, и это просто бесчеловечно –запрещать людям на восьмом десятке подкрашивать свой дохлый симулякр легальным опиумным смузи».
В одном из писем он оговаривается, что няне Зине в момент интимной встречи в Астории было «как мне сейчас... чуть больше 30-ти», а через некоторое время вдруг признается: «мне 47», сравнивая себя с вином: «я хорошего урожая, дружище, очень хорошего урожая, я медленно старею, это видно, мне все дают не больше двадцати пяти, а нередко и меньше, в тридцать два это большая удача...»
Все эти возрастные условности, впрочем, как и географические локации, не имеют ровным счетом никакого значения, потому что никто не обещал, что это будет линейное повествование, да и вообще, не будем вдаваться, линейность довольно надуманная категория не только в рамках романов – а здесь всего лишь текст – так что «звуковая дорожка может идти несинхронно с изображением (...) несчастное сознание подобно этому нарушению, оно неизменно отрицает настоящее (...) видимое будет оскорблено инопредметным звучанием..»
Географические и временны́е прыжки, как и сами адресаты, здесь лишь функция, куда более реальны здесь алкоголь и вещества, именно они тут выступают средством транспортировки в ускользание от такой реальности, которая способна тупо двигаться только в одну сторону. Той же цели «ускользания и обмана в вечном поединке со смертью» и ключом к разгадке многих тайн служит кикер. Когда-то отец купил ему профессиональный спортивный стол для игры, «дороже Macbook», и именно это определило всю дальнейшую жизнь: «моя будущая карьера юриста или дипломата рухнула, не начавшись», и в итоге он стал заниматься живописью, затем всяческим дилерством, не только арт («делаю вид, что продаю картины, а вместо этого продаю наркотики»). Это с одной стороны, в плане фрагментов фактической шероховатой реальности, изредка появляющейся на страницах. С другой стороны, кикер, будучи всего лишь игрой, является иллюзией, а в романе он становится еще и метафорой иллюзии, которой как раз и будет наиболее точно соответствовать его жанр. Но опыт иллюзий может быть ничем не хуже любого другого опыта, если он передан и осмыслен даже по пути из бара, «болтая по дороге о всякой чепухе – о влиянии клоделя на мировой символизм и интеллектуальный театр первой половины двадцатого столетия, о бессмысленности христианского культа прощения, о человеке вообще и об устройстве Нью-йорка в частности». И параллельно болтовне, осмысляется он так: «я не оставил успеху и благополучию никаких шансов, но я неизменно рад, что оставался всю жизнь обыкновенным человеком… я не боялся обманываться… я не боялся предаваться иллюзиям... я всегда хотел сбежать из ада своего счастья, чтобы спрятаться в раю страданий… и я бежал из него без оглядки и покорно в него возвращался... таков мой опыт... опыт травы... опыт счастливого смирения... умения склониться к земле»...
Некоторых читателей, понятно, подобная «передача опыта» может сильно раздражать, особенно если им самим передать в таком духе особенно нечего, но никто не обещал, что будет легко. Специально для таких читателей приведем еще одну цитату: «если бы на перегоне между астор-плейс и двадцать третьей наш барбитуратовый экспресс тайком свернул бы в четвертое измерение, мы вынырнули бы где-нибудь в ватерклозетах бангкока, просверливая соплом своего подсознания бесконечно унылые безжизненные туннели в суглинке квантовых полей и отражаясь рафаэлевскими фресками в сетчатке бОльшОй мЕдвЕдИцЫ, но вокруг всегда столько жизни, зеленоглазое сопрано жизни здесь-и-там-и-всюду-милый-увези-меня-отсюда.. есть рельсы, есть вагоны, есть электрический ток в проводах, есть поводы для тревог, есть мечты и гастрит, есть кариес и бессонница, абстиненции утром, абстиненции вечером.. ЛиЗеРГиНоВая опера: октавой ниже – my lower eastside, октавой выше — бОльшАЯ мЕдвЕдИцА.. Большущая Медведица от Газпром, Ursa Major 2.0 from Microsoft, The Great Bear 3000Ä from Samsung».
А за то, что отдельные читатели смогли осилить этот пассаж, поддержим их немного:
«Полстакана водки? Пастис с гренадином? Бренди со льдом и газированной водой?» о, у тебя похмелье?.. опять пьешь свой коньяк с содовой.. нет, смешайте, пожалуйста, кампари с водкой.. да, можно одну дольку апельсина (..)»
А вот интересный, можно даже сказать, уникальный взгляд: глазами героя видеть себя самого (автора не писем, а романа) за стойкой бара: «седой бармен что-то бормочет в ответ и принимается проворно растирать мадлером клюкву в стакане… как будто танцуя в голове свинг».
А вот и наша вишенка на торте: самых терпеливых развлечем афоризмами, которым бы обзавидовался Козьма Прутков, если бы он был завсегдатаем бара «Хроники»:
«Скачать себе новый фильм – это все равно что познакомиться с еще одной дурой в баре и привести ее к себе домой».
«У файлов есть то преимущество перед девушкой, что их проще удалять».
«С русскими легче знакомиться, с француженками легче расставаться».
«Я исхожу из того, что если мне всегда интересно с самим с собой, то и всем остальным мудакам тоже должно быть всегда интересно с самими собой».
«Мне нравится наблюдать за женщинами. Особенно в барах. В других местах я женщин и не замечаю. Вне бара они просто люди — голова, ноги, характер. По половому признаку люди разделяются за барной стойкой и в моей постели».
«Лучше сдохнуть флобером в руане, чем порхать здесь tel un bel ami..»
«Гамбургер и пицца - это наши кулинарные джинсы»
«Жаль, что мужчины не могут унаследовать грудь от своих матерей. Я бы тогда нашел свою мать где-нибудь на пляже. Или в магазине бюстгальтеров. Большое космическое «Жаль».
Впрочем, Тимофею Хмелеву по части изготовления сложных коктейлей из литературных аллюзий, стилистических парцелляций, трипов, причудливо смиксованных и приправленных культурным поколенческим неймдропингом, обзавидовались бы многие представители рефлексивной драглитературы, во первых рядах которых в данном конкретном случае семенят Уэлш, Бегбедер и Уэльбек.
Wednesday, February 6th, 2019
2:45 pm
Нацбестовские рецензии-2
НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-2
Муза плюнула нам вслед
(Арина Обух "Муха имени Штиглица")

Наше культурное чиновничество если где и способно проявить широту души, так это в трескучих наименованиях номинаций, титулов, сертификатов и прочих образцах неслыханных бюрократических щедрот. Официальные номинации национальной литературной премии для молодежи, например, называются не какая-нибудь там «Проба пера» или «Ванильная вафля», а, внимание, «Лучший писатель», «Лучший поэт», «Лучший роман». Теперь родители молодого дарования, все дяди и тети могут хвастаться в свое удовольствие хоть перед мамой Перельмана, нисколько при этом не покривя душой: ну, ваш Гриша гений, конечно, но и наш Яша тоже не подкачал и даже ничем не хуже: как-никак, лучший писатель России, вот документальное подтверждение с подписями официальных лиц, сам министр подписал. Трудно сказать, как именно сам виновник торжества воспринимает свалившиеся ему теперь на голову почести и внимание сми, но надо обладать недюжинной критической самооценкой и изрядным запасом иронии, чтобы суметь адекватно оценить как само событие, так и свой реальный личный вклад в отечественную литературу. Хорошо, когда есть и то и другое, как говорил поэт Михаил Болдуман, имея в виду несколько иное, но столь же редкое сочетание природы веществ.
Произведение «Муха имени Штиглица» написано выпускницей данного учебного заведения Ариной Обух, недавно получившей премию «Русское слово» в номинации «Лучший писатель». Арина Обух – художник-график. Я думаю, она погорячилась с названием рукописи. Быть студентом, ходить по лестницам и коридорам старейшего художественного учреждения города, присутствовать на занятиях и контактировать с натурщиками, каждый из которых, конечно же, по-своему интересен, дышать этим воздухом – замечательный опыт, но не уникальный. А раз так, то этого мало для воплощения сверхзадачи, обозначенной в названии произведения. Потому как столь масштабный размах предполагает нечто большее, чем грациозно порхать с одного этажа альма-матер на другой, озорно прогуливать пары с товарищем и даже для этого маловато будет пару раз «спуститься в шахту», где трудятся мастеровые академии.
– «Слушай, напиши книжку про Муху.
— Про какую муху?!
— Да про свою Муху — Академию Штиглица.
— Да, да! Напиши!.. — вторит хор голосов.
Почему я?!
Да не хочу я писать ваши книги, рисовать ваши картины и донашивать ваши бывшие мечты из секонд-хенда!.. Я другое дерево.
— Какое, интересно?
— Синее».
С этого и начинает Арина Обух воплощать свой замысел. Капризно-кокетливый тон, наверное, не лучшее начало для книги, да и слово «синее» слишком двусмысленно, потому что «синий» – это значит «пьяный». Поэтому для художественной метафоры лучше было бы выбрать из палитры любой другой цвет. Ну да ладно, зато дальше мы узнаем много нового: почему «Муху» называют «Мухой», что барон Штиглиц имеет к ней самое непосредственное отношение, здание находится – удивительно! – в Соляном переулке и что название этого переулка происходит от слова «соль». Познавательный историко-краеведческий экскурс на этом заканчивается, чтобы все свое внимание читатель мог сосредоточить непосредственно на самой Арине Обух, начиная с раннего детства. Вот одаренная дошкольница поступает в изостудию Эрмитажа:
« – О боже!.. Если моего ребёнка с такими шедеврами не примут в Эрмитаж, я вцеплюсь в горло Пиотровскому!» [восклицает мама]
В этом месте за кадром должен звучать веселый смех, как в тупых молодежных сериалах, чтобы еще более тупой зритель точно знал, где именно ему следует смеяться. Практически все так или иначе действующие здесь лица (взрослые и ровесники) разговаривают и ведут себя, как глупые персонажи из какого-нибудь идиотского «молодежного» сериала: подают реплики, восклицают, вопрошают и шутят, будто непрерывно пребывая в некой искусственной экзальтации и ажитации, как актеры каких-нибудь фильмов класса D, что идут по СТС.
Вот так, например, разговаривает одногруппник, студент «Мухи»:
«Знаешь! У меня будут жена и дети! А я буду рисовать подсолнухи! Идём, я знаю хорошее место, где продают вкусное печенье! Но я забыл, как оно называется! Оно с сыром! Идём! Тебе понравится!»
Ладно бы этот возбужденный персонаж там был такой один, это даже забавно, но, похоже, он не одинок:
«Зачем ты рисуешь розовое лицо?! Оно же синее! А ухо зелёное! Смотри, какая голова у него квадратная! А у тебя что?! И нога с рукой — это же единая линия! Посмотри направление! Оно подчёркивает стул!»
Оказывается, подобный способ общения в стенах «Мухи» даже является чем-то вроде опознавательного кода «свой-чужой»:
«Слышишь эти речи. И понимаешь: тут свои — с зелёными ушами, малиновым небом и двойками по математике. Родные. Земели».
«Земеля» между тем не унимается: печенье его вдохновило на искусство:
«Слушай, а ты уже была в Эрмитаже? — жуя печенье, спросил мой друг-ровесник.
— Я там с пяти лет.
— Да нет!.. Там же выставка современного искусства!..
— Не интересуюсь.
— Да ты что!.. — закричал мой восторженный друг. — Я был уже три раза! Это грандиозно! Сегодня последний день! И мы пошли в Эрмитаж. И муза опять плюнула нам вслед».
Образ плюющей вслед музы, как рефрен, повторяется неоднократно, это такая находка, художественный прием. В свете приведенных цитат будем считать его удачным: музу с ее желанием плеваться очень даже можно понять.
Героиня (важно, что здесь отсутствует дистанция и повествование идет не от собирательного абстрактного персонажа, а от лица самой Арины Обух), так вот, Арина неоднократно декларирует свою нелюбовь к современному искусству. Эта позиция в тексте ничем не обоснована, просто довольно безаппеляционно заявляется как данность. Выглядит это неубедительно: «Не люблю я современную музыку, я слушаю классику»; «Не люблю современную поэзию, я читаю Пушкина» – это, как правило, стереотипные штампованные ответы людей, которым совершенно нечего сказать о предмете разговора, поэтому в ход идет, по сути дела, неуклюжая ложь. Правильнее было бы говорить не «не люблю», а «не знаю»: «Я не знаю современной поэзии, не знаю, что сейчас происходит с музыкой, понятия не имею о современном искусстве, не могу назвать ни одного имени, ни одной группы, ни одного направления и ни одной тенденции в современном искусстве последнего десятилетия». Или, на худой конец, вообще не затрагивать этой темы: ведь, в конце концов, никто никого за язык не тянет.
Но тема затрагивается, и нелюбимому и неинтересному современному искусству противопоставляется... Козин! Ага, – обрадовалась я. – Конечно же, «не люблю совриск» - это шутка, кокетство, художественная условность, а вовсе не то, что я подумала. Раз в данном контексте появляется Козин, значит, все более чем в порядке.
Но тут произошел облом. Конечно, я имела в виду художника Владимира Козина, который трудится на стыке концептуализма и «бедного искусства», одного из основателей «Новых тупых» и прославленной галереи «Паразит», активно работающей с молодыми художниками (располагается в «Борее»). Но не тут-то было: автор, оказывается, противопоставила совриску исполнителя романсов. «Не уходи, тебя я умоляю,» – вот какого Козина. Это в моде: казаться «несовременной», будто бы опоздав родиться на полтора века, слушать романсы, писать книжки. Но Козин с его романсами на саундтрек к данному скетчкому никак не тянет.
«В назначенный день мама стояла у стенда и долго смотрела в список о зачислении, забыв от волнения мою фамилию (у мамы и папы разные фамилии, потому что они состоялись до того, как поженились).
Домой она ворвалась с тортом и криком:
— Справедливость торжествует!»
Далее все идет своим чередом: «состоявшиеся» родители уверенно ведут дочь к светлому будущему:
«...после восьмого класса мы решили поступать в знаменитый художественный лицей № 190 при Мухе, где родителям сказали:
— Ваш ребёнок талантлив, но совершенно не образован.
Вина висела на папе, который категорически был против, чтобы детей учили рисовать «правильно». И на маме, которая говорила:
— Я родила тебя для счастья, а не для ЕГЭ. Перестань зубрить, иди гулять. Получишь двойку — куплю тебе шоколадку».
Что верно то верно, трудно с этим поспорить: человек рожден для счастья, как птица для полета. И парить в надгорних высях при этом вовсе не обязательно, вполне достаточно прыгать с темы на тему, нигде особо не задерживаясь и ничуть не заботясь о том, чтобы их не то что раскрыть, но даже хоть немного приоткрыть.
«К вере приводит горе. Наш класс был сплошное горе, горе удалое. И многие уверовали в чудо, когда мы все сдали ЕГЭ и почти в полном составе поступили в Муху». Причем «чудо» дружного поступления в учебное заведение всем классом произошло не случайно, а в результате коллективной же молитвы в храме Сергию Радонежскому «об успешной сдаче ЕГЭ» (по инициативе учительницы).
«Сдав ЕГЭ, хотелось дать клятву: «Я обещаю отныне и вовеки быть счастливой и забыть про косинусы!»
Ну, надо думать, и то и другое удалось.
Приведенные здесь цитаты достаточно красноречиво характеризуют стиль, над которым еще нужно работать. Это дело наживное. Уникальный опыт в теме, за которую взялся автор, пока что отсутствует – предъявлять его отсутствие молодому писателю надо с осторожностью. И это тоже дело наживное. Но в таком случае, за отсутствием опыта нужен уникальный взгляд, работа с текстом и работа с языком. К сожалению, данное произведение мало что может добавить к картине мира и, что особенно огорчительно, к картине речи. Оно написано языком неинтересным и однообразным в лексическом и интонационном плане, если, конечно, не считать бесконечных восклицаний и риторических вопросов: «А потом [на выставке] возникают персонажи (…) У какой картины они остановятся? Понравится ли она им? А как они узнали о выставке? Может быть, они пришли только на фуршет?»
Если вычесть из текста риторику и восклицания, то образовавшиеся пустоты заполнит вялая и скучная «лирика» жидкого замеса, субстанция, по своей текстуре напоминающая манную кашу на воде.
«А незнакомцы… Кто знает, зачем приходят незнакомцы? Мне кажется, все незнакомцы — это ангелы. У которых нет дел на Земле, и они блуждают по выставкам...»
Выставка, которая, в отличие от современного искусства, смогла вдохновить автора на столь лирические размышления, называется «Эволюция иллюзий», что показательно. Цикл про «Муху» закрывается, не успев раскрыться. Дальше идет следующий цикл салонных зарисовок. Здесь нас ожидают флористки, розы, обернутые черным бархатом, воображаемые смерти соперниц, «чужие ностальгии», иносказательные Драконы, Сонный Царевич и тому подобный бутафорский нафталин. Второй цикл также закончится, не успев начаться, а дальше последуют благости, которые, наверное, растрогали, (а не оскорбили) религиозные чувства расщедрившихся членов жюри: тут описывается добровольное волонтерство в храме по освящению крещенской воды (на Крещенье) и куличей (на Пасху), и рассказ, посвященный маме («Мой ангел - ткач»): «он любит свою Родину [в смысле, ангел, то есть, мама] и пребывает в ностальгии. И у него все время выходит облако. Это патриотично». «В этом вы с ангелом похожи. Вы оба пребываете в ностальгии. Ностальгия ― это одна из нитей основы». Какой такой основы? Неважно, главное, что основные скрепы отработаны, что очень похвально и заслуживает поощрения. Даже несмотря на то, что слишком часто повторяется иностранное слово «ностальгия». Но значит оно тут, хоть это и «одна из нитей основы», наверное, то же самое, что и «эволюция иллюзий».

Monday, February 4th, 2019
2:14 pm
Нацбестовские рецензии-1
Сообщаю читателям, любителям лит-ры и всем жопам с ручками, что я снова в большом жюри Нацбеста. Буду читать книжки и рукописи, до которых, не будь этой формальной задачи, у меня, как и у подавляющего большинства населения, никогда не дошли бы руки.

НАЦБЕСТОВСКИЕ РЕЦЕНЗИИ-1
Новые их игрища и гульбы.
(Дмитрий Гаричев «Мальчики»).

Чтобы выпала именно та правильная первая книга, которая станет ледоколом и навигатором моей критической мысли, я обычно осуществляю ритуал бросания костей – так делал мой корейский дядя перед батареей шотов разных видов самогона, прежде чем вступить в выверенный плановый запой.
В прошлую сессию кости выкинули самую странную книгу, какая только могла быть среди нацбестовского потока – "Равинагар" Михайлова; на сей раз мутные воды принесли еще один трудноопознаваемый объект – повесть Дмитрия Гаричева "Мальчики", самое болезненно-мрачное и темное произведение нынешнего лонглиста. Такой параллелизм называется «эффектом ЛСД», проявляет себя обычно, где не ждешь, но, главное, не требует никаких специальных умозаключений и причинно-следственных связей.
Суть примерно в следующем. В одном полицейском государстве происходит что-то вроде переворота, современной гражданской войны, вооруженной борьбы за власть. Свободные оппозиционные формирования противостоят муниципалам, действия которых до боли узнаваемы:
"Огорошенные, муниципалы пустили последнюю бумагу на печать короткой газеты «Незваный гость», объявлявшей героя «бывшим распространителем фальшивых порошков и таких же книг» и «известным приятелем на всю голову бритых наставников формирований». Другого борца, одного из главных действующих лиц на театре военных действий, вольнокомандующего по имени Трисмегист, бесчестные муниципальные сми привычно и узнаваемо клеймят как "распространителя триптаминов" и обвиняют в "гнусных сексуальных преступлениях", – не правда ли, знакомая песня – на что через пару дней после вброса подобной инфы следует "предупредительный взрыв бытового газа" в квартире мирной гражданки. Приметы военного положения повсюду: на площади стоят зенитки, нацеленные жерлами на исполком (а до того на церковь), "четверо раненых при воскресном штурме скончались в больнице", исполком "укрепился переброшенными полуказаками и вывесил на балконе манерную растяжку «на том стоим». Сообщается, что до всего этого "были годы безвременья, когда выход на улицу после восьми сам по себе уже воспринимался как вызов". Продираясь сквозь труднопроходимый метафизический синтаксис, удается узнать, что территория вокруг, где происходит некое действо, похожее на коматозный бэдтрип или кошмарный микс судилищ, игрищ, военных маневров, контролируется боевиками "Аорты" под предводительством вышеупомянутого Трисмегиста, вспомогательными шеренгами "Алголя" руководит полководец Почерков, "четыре машины контрактников, двигавшиеся с юга на помощь прижатым в Заречье болелам, сожжены неизвестным в 10 км от города". Есть еще "психический батальон", а также некий "Чабрец-206" – еще одно формирование, "чьей разработкой отравилась ближняя часть внутренних войск и плехановской роты". Лица всех этих людей отличаются признаками дегенерации, "знаковым недостатком": у одного синий шрам, у другого нет губ, "виляющий нос Изергима", "комковатые лбы Несса и отставного Энвера", и особенно (есть на то причины) "волчьи уши Сапеги".
Вертолетные площадки, стрельбища, секунданты, "игры, ставшие гвоздем островного досуга", приблуды и коды вроде безответного пароля «видели ночь», надписи "русня, я не люблю тебя", Лоры Палмер на стене и линчевской реплики "потому что в огне я узнал нечто лучшее", а также клип- и квестмейстеры игр, запустение, слезоточивые шашки и штампы тревожной апокалиптической паранойи, с каждым днем и часом сползающей в реальность, которая давно, не отводя глаз, смотрит всем в лицо. Город, где происходят вялотекущие военные действия, не назван, потому что это неважно. По ряду позиций и оговорок, это центральная часть страны, в стороне от северо-запада, куда постепенно смещаются маневры. Но с тем же успехом, почему бы и нет, это может происходить у нас под носом. Я уже представила себе конкретные локации: например, вокруг заброшенного ДК "Невский" в районе Елизаровской, а лобное место, где можно с успехом устраивать публичные пытки и казни пораженцев с погружением в ванну тела с прикрученным к нему включенным ртутным светильником, могла бы стать сцена посреди Екатерингофского парка на Лифляндской улице, где пока что проводятся массовые языческие увеселения муниципального электората вроде дня матери и масленицы, а также другие народные гулянья, призванные усиливать семейно-патриотические скрепы.
"Один [из мальчиков, обслуживающих казнь] поднял страшную ношу на сцену, как какую-нибудь корзину с бельем (…). Когда он [жертва] снова встал, оказалось, что в середине груди его разожжен как бы ртутный светильник, подпирающий горло (…) Он затрясся сперва так ужасно, что вода заплескала на площадь, наблюдающие закивали еще, засвистели, и Трисмегист, держась руками за борта, скрылся в ванне по ртутную грудь и только тогда закричал незнакомо и низко, и чужой и больной этот звук (…) не мог быть голосом республики, покидающей избранное тело".
Если с несостоявшейся республикой все более-менее понятно, то "мальчики" и есть самая большая загадка этого текста. На территории высохшего бассейна располагается "детсовет" с подростками 8-12 лет, которые там живут под призором воспитателей. Это, надо полагать, и есть "будущие граждане свободной республики". Всякая диктатура и любое кровопролитие, да и вообще все бесчинства и злодеяния творятся, кто бы сомневался, "ради будущего наших детей". Здесь конкретно такой телеги, разумеется, нет, зато она есть в сознании любого гопника, обывателя и убийцы. Эти кадавры-"детсоветовцы" по логике вещей оборачиваются палачами, уничтожающими своих старших товарищей и благодетелей самыми что ни на есть отвратительными способами, на которое только способно воображение. Они их обливают бензином и поджигают с обеих сторон, сносят черепа до основания карабином, надетом на руку, как кастет, жгут спичками волосы на теле, тянут удавки с двух сторон на шеях, "скалясь от натуги", подвешивают отцов-командиров и врачей вверх ногами и снова поджигают.
"..заморыш в майке с рисунком для девочек, разлапясь, открутил крышку и невидной струей принялся омывать Гленна; врач отплевывался и гремел по щиту, не сдаваясь, в нем еще было много неистовства, он извивался; мальчики подожгли его сразу с обоих концов, и Гленн тут же стал неразличим в быстром ворохе пламени".
Пока происходит эта кровавая вакханалия, музыкант Никита, от лица которого и ведется сей адский репортаж с места событий, укрепляется в своем стремлении усыновить одного из "не самых отбитых" учеников детсовета, лет восьми, что он и делает, несмотря на все увиденное. Малолетний кадавр с белыми шрамами крест-накрест на голове вцепляется ему в ремень, пока дядя не передумал. Трип окончен. Здесь, видимо, имеется некий символический параллелизм, потому что дома у Никиты (в темноте, потому что света нет), прорисовывается какой-то бессловесный старик на кровати или даже, скорее, на смертном одре. Он ничего не делает и как бы не осуществляет никакой функции по ходу пьесы, хренли ему тогда лежать на кровати и вздыхать. Можно, наверное, соединить как-то одно с другим по-тупому: вместо трупа, типа, теперь будет находиться рядом добровольно усыновленный кровавый мальчик, усугубляя шизофон еще больше и в близкой перспективе обещая своему усыновителю гарантированную мучительную смерть. Это тупо, но все равно намного лучше, чем надежда на какой-никакой "позитивчик", которую, вероятно, захотел бы получить в качестве бонуса за пережитые душевные терзания порядочный чадолюбивый читатель, если предположить маловероятную ситуацию, что этот вид читателя осилит это произведение.
Пока что прозу Гаричева осилили, что похвально, профессиональные взрослые, работающие писательницами и критикессами, и они все как одна в один голос множат стереотипные штампы про "прозу поэта", "ритмическую прозу" и даже "стихотворение в прозе" (новый Тургенев явился). Некоторые даже упомянули Мандельштама. Я не критик и не историк лит-ры (разве только для придурков), но не обязательно надо им быть, чтобы не сравнивать автора с автором "Египетской марки". Ничего "ритмического" и "поэтического" в этой прозе нет. Ее язык сложноорганизован и сверхсамодостаточен в плане того, что способен стилем, лексикой, вкраплениями кодового неймдропинга и синтаксисом компенсировать сюжетную нечеткость и необязательность. В этой прозе, в отличие от подавляющего большинства (не только молодых, но и не особо юных) авторов имеется важная составляющая – работа с современным языком, и это первое, что нельзя недооценивать на фоне посконно-кондового олдскула вперемежку с беспомощным словесным дебилизмом новоиспеченных писателей, в одночасье ставших "культурной элитой страны" в рамках какого-нибудь правительственного молодежного форума, инициированного комитетом по культуре. Другое дело, что ничего особо нового в такой прозе тоже выискивать не надо, эталонными примерами подобного нелинейного повествования являются Кафка и «Приглашение на казнь» Набокова, а последователей, как говорится, раком до Москвы в шеренгу по четыре не переставишь. Мне как читателю доставили не без усилий по ниткам вытащенные из тяжелого полотна повествования осязательные фрагменты, когда "прикасаться рукой к панцирю грузового вагона было понятней, чем трогать живое дерево", незакавыченные на ранних поездах и точная, как формула, определяющая такую долгую и "счастливую" жизнь каждого из нас, каждого из нас фраза "Здесь, в ДК, куда он ходил в артистический класс, его не любили слабее, чем в школе". За это даже можно пережить всякие греко-римские и военно-спортивные маневры и вычурные, как в каком-нибудь фэнтези, погоняла героев.
Monday, January 14th, 2019
9:10 pm
СЕРПОМ ПО ЯЙЦАМ
СЕРПОМ ПО ЯЙЦАМ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Я девица довольно уже пожилая
и достойно сгинаюсь под старостью лет.
Но с отродьем мужским никогда не вела я
половой разухабистый кордебалет.
Не ходили за мною хвосты-кавалеры.
Я с тех пор, как пошел мне двенадцатый год,
избегаю ялдыжников, словно холеры,
и за няньку служу у богатых господ.
Чтоб меня соблазнить на совместну стыдобу,
не нашелся такой-растакойский жених.
От потомства свою соблюдая утробу,
никогда не имела я детищ своих.
Но с дети́щами я обращаться умею.
Вона вымахал боров – поповский сынок.
Я, бывало, его обниму и пригрею
и шутя потреплю дурака между ног.
Да и то – отрастил он хозяйство такое,
что не боров, а даже скажу – жеребец.
Скоро станет гулять по-над Волгой рекою
и елдырить саратовских вялых овец.
Поутру ажно простынь вздымается ко́лом.
Я к ему обращаюсь: – Поди-ка посцы!
И по-свойски ему говорю для прикола:
а не хочешь, Никола, податься в скопцы?
Паренек-то пытливый: залез в интернеты,
все тотчас разузнал про скопцов и хлыстов
и, вошед без портков, прикрываясь газетой,
говорит: – Я к обряду морально готов!
И физически тоже. Описывать действо
оскопления барина в бане серпом
ни к чему. У мальчонки закончилось детство –
как отрезало. Коля запел петухом.
Поначалу у тяти в церковном ансамбле,
а потом в телевизор забрали ево.
Там певцов специально кастрируют саблей,
чтобы пение стало похоже на вой.
А у Коли уже без того все готово.
Громче всяких нерусских он глотку дерет.
Про свою биографию жизни на шоу
он теперь без зазрения совести врет.
Был, согласно фамилии, прежде – смуглявый:
Чернышевич, не то – как его – Чернышков.
А теперь – курам на смех – хоть голос писклявый,
псевдомином басистым прикрылся – Basskoff.
И волосья, как баба, покрасил в блондина,
став с годами во всем походить на свинью.
А потом – поглядите, какой уроди́на –
ни копейкой не вспомнит он няньку свою.
Сам народ надирает навроде Мавроди
в пиджачке из «Армяни», а не из сельпа.
Что бы жда́ло поповское это отродье,
если б я не взяла в свои руки серпа?
Только книжки дурные, да пьянство и драка,
на яврейке женитьба со свальным грехом.
Или б сгинул в Сибири бумагомарака.
Ну а тут его вжик – и запел петухом.
Ну конечно, такое с собою содея,
и не так запоешь петухом – без елды.
Как раззявит хлебало – так всея Расея
с телевизора прямо ныряет туды.
Невдомек дураку, что с моей хирургии
он не пятой колонною стал, а звездой.
Из-за книжки поганой, что против России,
в каталажке бы сдох со своею елдой.

Wednesday, December 12th, 2018
3:50 pm
ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ
ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Из Петербурга поезд движется в Страха́нь.
Там бьет по головам шлагбаум баум баум,
брюхатая цыганка в рот, как в грязную лохань,
сует окурок, а вокруг из местных флор и фаун
собачья свадьба, да стеной – уда́лый борщевик
на страже родины стоит, как полк, неколебимо.
Полканы ссут перед полком, стозевен стайный вид
и чудище обло́, лая́й и непокобелимо.
Ощерясь, Ртищево жует врагов трехзубым рОтом.
Курбатый, как вомбат, Тамбов пинает их ногой.
Родной Мичуринск от врага хранит чугунный ботан,
вцепляясь недругу в горляк ученою рукой.
На дровнях обновляет путь в Московию Радищев.
Его перо достигнет дна, а нам не будет дна.
На каждой станции сойти – хоть Ртище или Днище,
а хоть и Сратов – вместо дна зияет тьма одна.
Но под вокзальным фонарем зато светло, как в морге:
идет из чрева голова – ликует весь народ.
И вот цыганское нутро сейчас на свет исторгнет,
метнет из шахты на гора́ стремительный приплод.
Как тридцать три богатыря повылезли из тьмы:
Есенин, Бродский, Пастернак во тьме как жар горя, –
ЛермОнтов, Пушкин, Мандельштам. Их тьмы и тьмы и тьмы.
И вот извергнуло нутро финального хмыря.
Поднялся на ноги с трудом последний индивид,
готовый гением своим сразить наверняка.
Кишкою с ног до головы он намертво обвит,
а главное, без глаз, ушей, лица и языка.
Его манит в свои ряды бессмертный борщевик
железом жечь без языка врагов мозги и плоть.
Но нечем перегрызть ему пупочный змеевик,
за тем и опыты свои над ним чинил господь.
И вот к поэту подвалил вокзальный вертухай
и сам зубами перегрыз кишку змеевика,
взял сверток на руки, а с ним и родина – Страха́нь.
Они сейчас его воткнут среди борщевика.
На радостях у немтыря прорезалась гортань.
Он начал громко песни петь и выть неутомимо.
Стоят несметные полки, храня Тмутаракань,
а он орет на всю Страхань весомо, грубо, зримо.
И даром, что вокруг него обмотаны кишки.
Его отечество теперь – ряды борщевика,
непобедимые никем несметные полки, –
и песней их зовет на бой отважный сын полка.

Thursday, November 15th, 2018
12:54 pm
Саратов
Внимание, дорогие читатели из Саратова! В эту субботу выступаю у вас со стихами. Приходите, приводите товарищей. 17 ноября, бар Publica (Б. Горская 310А), 18-00, вход свободный.

Tuesday, November 13th, 2018
10:54 pm
МУЖ НА ЧАС
МУЖ НА ЧАС
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Девятнадцать недель занималась я только своею тульпой,
воплощая в жизнь отчаянную затею
и упорно двигаясь к цели, будто я – одержимый скульптор,
тот, что создал себе эту, как ее, Галатею.
На форумах тульповодов все разное пишут. Типа,
с тульпой возможно все, не исключая секса.
Но главное, что она – не часть волевого трипа,
и тульповодство тоже не какая-нибудь там секта.
И что на конкретных тульп не существует госта,
лишь бы, как говорится, был визуал прокачан –
хоть пони, а хоть подруга, хоть зомби – по воле хоста
любой мыследемон будет реален и сверхудачен.
Моим досугом стал исключительно тульпофорсинг.
И, заменив им йогу, сдачу сессий и план стартапа,
я забила на свой колл-центр и сняла коворкинг,
отказавшись от встреч офлайн, инстаграма и от вотсапа,
и от всех, кто вписан в стандарт социального протокола,
от парней, день и ночь по барам околачивающих груши,
и даже от клуба «Бланк», что на улице Комсомола, –
лишь бы няша внутри меня оказалась скорей снаружи.
Этот час наступил в метро при большом скопленье народа:
жар в груди, и холодный пот, и внизу живота потуги.
Так, наверное, роженица чует приближающиеся роды –
я слышала, мне об этом рассказывали подруги.
Я думала, упаду – уже подкосились ноги.
И тут меня поддержал один пожилой мужчина.
– А вот, говорит, – и я: писатель В. Г. Сорокин, –
обдав комидегарсоном с нотами каппучино.
– Это я, – говорит, – написал суперхит «Голубое сало»;
– Что за бред? – рассмеялась я, – это, типа, про жирных геев?
Это круто! А я всего Гарри Поттера прочитала!
Вы, наверное, Валдеморт – самый главный из всех злодеев!
Омерзительнее, чем он, не представить себе типажа!
Дядя шутки не заценил: он походу ее не понял:
– Тульпа я, а не Валдеморт!
– Быть не может! А как же няша?
Где принцесса? Единорог? Или даже хотя бы пони?
Видно, что-то пошло не так. Я метнулась с толпой на выход.
Не оглядываясь назад, я домой понеслась бегом
и влетела в открытый лифт. Он поехал, и, сделав выдох,
я застыла: лицом к лицу предо мною стоял фантом.
Но писатель на этот раз был в рабочем комбинезоне.
Он к стене припирал ногой раскуроченный унитаз.
Я прочла на его груди так же явственно, как RAP ZONE
на стене, у него на бейдже «Предприятие «Муж на час».
– Охуительный вандерленд – в коммуналках чинить сортиры:
руки гения за полдня стали грубыми, как кирза.
Вместо кнопок у вас в лифтах на панелях зияют дыры.
В эти дыры я должен вставить человеческие глаза.
Я, пытаясь нажать на стоп, отшатнулась, отпрыгнув в угол.
Из отверстий сочились кровью восемь пар человечьих глаз –
помертвелые, как у рыб, неподвижные, как у кукол.
– Не хватает последней пары, – резюмировал муж на час. –
И добавил: – здесь все должно быть отлажено и исправно.
Дверь заварена герметично, так что в лифте прожить без глаз
не проблема, причем с комфортом, – и чумазой рукою плавно,
подмигнув, указал на грязный неподключенный унитаз.
Фейерверком холодных игл бьют в сетчатку стальные стрелы.
Лучезарно у глаз сверкает ослепительный инструмент.
Мне без надобности глаза – я достаточно посмотрела
и на голема, и на лифт. Наш обоссанный вандерленд
отличается только тем от заплеванного вокзала,
что не можешь отсюда выйти ни с попутчиками, ни без.
И тем более не поймешь, что бруском голубого сала
просвистела кабина лифта и слилась с бирюзой небес.
Tuesday, July 31st, 2018
7:24 pm
ТУРГЕНЕВСКИЕ ДЕВУШКИ
ТУРГЕНЕВСКИЕ ДЕВУШКИ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Полноте, барин, грустить у камина.
Близок зазимок – пора на охоту.
Лучшего нет для души витамина,
чем с ружьецом побродить по болоту.
Зайца сполошного закараулить,
следом пройтиться кабаньим и лисьим.
Будет уж репу маделую мулить
книгами-фигами да рукописьем.
Без толку бучить мозги у камина,
книжки читаючи денно и ночно!
Квело сутуля бобыльскую спину,
надо ли жить бирюком суходрочно?

Ветреных барышень в русских усадьбах,
будто миног на серебряном блюде,
весь интеллект – на балах поплясать бы,
да пообжаться с каким-нибудь дюдей:
с семинаристом – прыщавым дрочилой,
с комедиантом – пожизненно пьяным;
даже не брезгуют старым хачилой
типа Данелии с Джигарханяном.
Дерн черноземной кулиги спрессован
тылом укромным девичьего тела.
Барин тщедушен, зато образован
и непривычен боянить без дела.
Барышням ближних и дальних усадеб
мозги запудрить не так уж и долго.
Он их, как уток, на травке усадит –
суслить давай, не боясь кривотолка.
Всех поматыжит пальцами скоромно
и, языком одобрительно щелкнув,
каждой из дюжины девушек скромных
желудь скользучий замацает в щелку.
Глаженный желудь скользнет ненатужно –
завязь проклюнется в девственных чревах,
чтобы впоследствии вырасти дружно
вновь на дубовых и сильных деревах.
Благостен курс из десятка занятий
без погружения в литературу.
Скоро унылый и нудный писатель
станет любимым наставником-гуру.
Проникновенному слову послушно
настежь открытое девичье сердце.
За руки взявшись и встав полукружно,
в лес пошагали на берег озерца,
где литератор в осеннем пейзаже
давит мудями льдяные осколки:
по буеракам ползет в камуфляже,
уток и вальдшнепов бьет из двухстволки.
Меткий охотник коварством стратега
и хладнокровием снайпера блещет.
Шепчет по лесу лядащий чичега,
за ворот водробь хлябящая хлещет.
Выпь проголосно кричит на болоте,
брешет выжлок облоухий впустую.
Точным дуплетом на автопилоте
цель поражает стрелок непростую.
Всех до одной – без прелюдий и терок
с первых шестерок уверенных залпов
он уложил на траве, как тетерок,
как по линейке – ногами на запад,
бледными чреслами – чересполосно.
И от безлюбья, тоски, голодухи
выпь все вопит и вопит проголосно,
воет тоскливо выжлок облоухий.
Русский ландшафт небогат новизною:
топи, овраг, буерак да канавы.
Но на девичьем взошли перегное
юные кроны зеленой дубравы.
Тянутся споро дубки молодые,
дружно поднявшись из мертвого чрева,
кровь матерей напитала густые
свежие ветви упругого древа.

Wednesday, July 18th, 2018
4:30 pm
ДЕЛИРИЙ
ДЕЛИРИЙ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

В натужном кашле алкаша, в шуршанье душ чужих,
и в шарканье шагов и шин из-за оград,
летит вокруг своей оси и режет виражи,
как беспилотный вертолет кружится Некросад.
И вот поверженный поэт распластан на скамье,
руками машет в пустоте, стремясь нащупать двери.
И грунт дрожит, и пневмобур вибрирует на дне –
уже вот-вот из ржавых недр наверх рванутся звери.
Поймать пытаясь вертикаль, пикирует в газон.
И думает, что он сейчас летит над русским полем.
Телепортация его несет за горизонт,
и бензобак его залит дешевым алкоголем.
Почти как он – то вверх, то вниз летит вороний ком.
И памятник – то вверх, то вниз летит, то кверх ногами.
Того гляди – сейчас башкой въебошится в балкон.
Но слава богу, пронесло – опять летит кругами.
Белеет ранняя луна, как свежее безе,
воздушных змеев запустил игривый бог Делирий.
И вот они уже вдвоем парят над БКЗ:
на высоте не разберешь, где памятник, где лирик.
Похабит дикий вандализм сортира шлакоблок.
Теперь на нем из «Дома-2» красуется звезда.
– А под скамейкой кто лежит – Некрасов или Блок? –
наутро к школе по пути гадает школота.
– Один из них, короче, сдох. Не помню точно, кто.
Который, типа, написал поэму про Му-му.
– Нет, сдохли Пушкин и Му-му. А этот хрен в пальто –
какой-то старый пидорас, не нужный никому.
Полет окончен. На траве валяется пузырь.
А хмырь с козлиной бородой стоит, ни ме ни бе.
И, криво застегнув штаны, безмолвно, как немтырь,
он прочь уходит, помочась на памятник себе.

Monday, July 9th, 2018
5:59 pm
КОСТИ
КОСТИ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Тонкой штучке с поэтическою душой
трудно, наверное, быть Ефросиньей Кочан,
с детства ощущая себя чужой
среди пошлых и грубых односельчан.
Кругом лишь буераки и цырбуны,
будто поля повытоптал дикий лось.
Но в селе все жители – Кочаны.
Так уж исторически повелось.
Все друг другу какая ни то родня:
Кочаны-невесты, став женами Кочанов,
дочерей рожали с органами коня
и без гениталий – ни то и ни сё – сынов.
А последние лет пятнадцать пошла одна
безголовая и безрукая пацанва.
В этом деле, знаете, трудно достигнуть дна.
Без усилий сеется бросовая трава.
Половые сношения вовсе сошли на нет.
Бабы стали рожать от ручки сковороды,
от коряг, корнеплодов. Каждый тупой предмет
привлекали при случае к пахоте борозды.
Ефросинья вот тоже с двуручной сошлась пилой,
подходящую пару не сразу себе найдя.
Одна ручка доброй была, а другая – злой:
занозить сучками пыталась её, входя.
Через раз встречаясь с разными, понесла
от второй, злоебучей – с колючками и кривой.
И в сарае через три месяца родила
деревянный чурбан с железною головой.
Он не спал, не ел, а только визжал пилой
и зубами лязгал стальными, как у пилы.
Может, он по своей природе и не был злой,
но безумны были поступки его и злы.
Все он резал, кромсал и стальными зубами грыз.
Мать грудей лишил, а бабку – обеих ног.
– Ах, какой растет воинственный спиногрыз!
Сможет родину от врагов защитить сынок.
Мать Иосифом первенца нарекла.
Ну а раз поэтов не было Кочанов,
то фамилию Бродский в загсе ему дала.
Не достичь теперь высоких ему чинов.
Хоть кругом нарасхват призывали его служить:
в МЧС, СИЗО, Росгвардию и менты,
стал он трупы на сельском кладбище потрошить
и кишки по дорогам разматывать, как бинты.
С диким визгом «за Родину пасть порву»
на безногих уродов прыгал из-за кустов,
а обглоданные кости и потрох кидал в траву
и на ветки цветущих яблонь родных садов.
Пусть фамилия его Бродский, а не Кочан,
но стальной кочан головы у него большой.
Он вполне ожиданиям матери отвечал:
стал поэтом с большой лирическою душой.
Мертвецов теперь он вместе с костями жрал,
чтоб внутри из этих костей распустился сад.
Черепами жертв, как рифмами, он играл
среди вишенья, что аж до земли свисат.
Среди грушенья и черешенья, и среди
развороченных муравейников и могил.
Слово «Бродский» русских людей в груди
бьет чугунным ужасом, как Игил.
Полю следует пахнуть не порохом, а жнивьем.
Соловей замолкает, когда рядом орут ослы.
Из садов на костях не выйдет никто живьем.
Разве только что сразу на зубья стальной пилы.
Tuesday, July 3rd, 2018
8:22 pm
ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДЕЛИКАТЕС
ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДЕЛИКАТЕС
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Гоняет на «Сапсанах» пол-Москвы
в гостеприимный Питер на бархоппинг,
чтоб шотов побухать, да и подуть травы,
короче, получить культурный допинг.
Оформи гироскутер напрокат –
и будь ты хоть педрила, хоть японец,
всю ночь челночь по плитке на рогах
промеж «Бюро», «Шот Шопа» и «Дэд Поэтс».
На Рубинштейна нынче самый керогаз,
немерено там баров и рыгален:
«Базара нет», «Биргик», «Бирюльки», «Жиробас»
и «Ортодокс», где мрачен и брутален
в углу Довлатов хипстером хрустит,
как свежевыловленной корюшкой весенней.
И в жало сам с собой играя в «Эрудит»,
в одно лицо свое справляет воскресенье.
Заметен аппетит и к блюду пиетет –
здесь хипстерОв готовят нехреново:
наш главный местный специалитет
слегка обжарен и промаринован.
Кто спорит, что десяток хипстеров –
не то что ваш фалафель или вобла.
Вокруг Довлатова растет гора хребтов,
тусят у стойки пидорские ёбла.
Уж полночь близится, а не с кем попиздеть
рабочими и трудными словами.
Вся радость, что под пиво похрустеть,
ебаша тушки прямо с головами.
Сейчас он встанет и пойдет раскинет сеть,
тяжелыми в кирзе шагами командора.
К утру садок едва наполнится на треть.
Со скрипом дело движется, не споро.
Все чаще в сети попадается не то:
мигранты, гопники – с такою шелупонью
не станет в барах пачкаться никто:
от блюд из них разит дурной табачной вонью.
Иное дело – юркий хипстерок,
прикормленный тофу, митболом, чечевицей.
Омега-кислотой богат его жирок,
он возле баров стайками резвится.
– Всё заебло, – сказал бы сквернослов, –
чуть подморозит – бредень встанет колом.
Довлатов грузит в две газели свой улов.
Как никогда, сегодня невод полон
упругой, жирною, отборной хипстотой –
предметом гордости простого ленинградца.
И я скажу тебе с последней прямотой:
не зря ему пришлось пахать и напрягаться.
Зато гордимся мы не сигом, не тунцом,
не судаком, не лососём тупоголовым.
Наш воздух остро пахнет свежим огурцом
вокруг лотков с трепещущим уловом.
Monday, June 11th, 2018
4:02 pm
КОТЛОВАН
КОТЛОВАН
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Мамаша с тетей, своей сестрой,
продали при жизни свои скелеты
ради компании «Главбомжстрой»,
змеей на груди у людей пригретой.
Тете очень понравился как мужчина
генеральный директор этой компании.
Его фотожабовская личина
ее покорила уже на баннере.
Проблемным субъектам без места жительства,
всем неимущим гражданам без обмана
предлагался проект долевого строительства,
пока что на уровне котлована.
Генеральный директор своими яйцами
лично клялся перед пенсионерами,
что в скором времени там появится
дом под ключ с готовыми интерьерами.
А чтобы всем избежать фрустрации,
и стала былью эта программа,
вам поможет микрофинансовая организация
с говорящим названием «Волчья яма».
Все набрали кредитов, заложив свои потроха, а также
престарелых родичей, супругов, грудных младенцев.
Моя тетя, помимо скелета, оказывается, даже
подписала залог на старое свое девство.
Свою честь она блюла, как фамильную драгоценность,
как брюлик чистой воды и редкой огранки,
надежно, вне зоны доступа храня свою цельность,
будто железный рубль в швейцарском банке.
Она мечтала, чтобы ее реликвия и винтаж
досталась лично гендиректору Главбомжстроя.
Ее охватил любовный ажиотаж,
гормональный вброс удвоя или утроя.
Объект долевого строительства, разумеется, не был сдан,
но кредит есть кредит, при чем тут вина застройщиков.
Завтра будут зарыты бульдозером в котлован
иждивенцы и члены семей обманутых дольщиков.
Тетя настигла объект вожделения у машины,
резко наперерез прыгнув из-за пухто:
взмахами рук изобразив подобие Шивы,
замерла перед ним, заголив и задрав пальто.
Она встала в позу борца сумо, напрягла лицо.
На асфальт посыпалось бриллиантовое драже.
Поднатужилась, вскрикнула – и снесла яйцо –
номерное, пропавшее, из коллекции Фаберже.
То самое, №66, по цене десятка ядерных бомб.
И он его принял, руки сложив ковшом,
и стоял перед нею молча, наморщив лбом.
– Ну, теперь с котлованом, надеюсь, вопрос решен? –
обратилась она к нему кокетливым тоном,
не стараясь при этом скрыть деловой настрой.
Перед ней стоял писатель Андрей Платонов,
ныне директор холдинга «Главбомжстрой».
Слаб мужчина, когда ему в руки идет само.
Не устоит ни гений и ни прораб.
Как увидит бабу в позе борца сумо,
тут и попался, хоть бы и сам не рад.
Ничего не поделать, такова уж его природа.
А тетя своим реликтом распорядилась мудро:
на эти деньги практически за полгода
вырос целый новый район, название Кудрово.
И дальше пошла застройка по всей России.
Остались в прошлом коррупция, пьянство, лень.
Кругом районы, кварталы, жилые массивы.
Вот так Россия и поднялась с колен.
Thursday, May 17th, 2018
4:30 pm
НЕПОНЯТНОЕ СЛОВО
НЕПОНЯТНОЕ СЛОВО
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Какую сумочку я видела в метро!
Напротив ехала задумчивая цыпа.
Скорее даже и не цыпа, а кисО –
на стиле типа.
С такою сумкой-книгою в руках
она еще в своем айфоне что-то ищет.
На всю ч/б обложку – слово «хармс»
и чье-то серое глумливое еблище.
Я слово странное слыхала во дворе,
а может, и от пацанов у нас на курсе.
Они выкрикивали «хармс!» А может, «Эщкере!»
Что это значит, правда, я не в курсе.
Без разницы. Я набрала Али-Экспресс
и там нашла подобный клатч такого типа.
Такой на стиле надо стать мне позарез,
как эта цыпа.
– А че, легко, – сказал мне в ухо странный тип,
когда я вырвалась с толпою из вагона,
и, у лица помацав пальцами – «цып-цып»,
исчез в толпе. А я хватилась – нет айфона.
А вон валяется распотрошенный клатч.
Я на платформе, под ногами, вижу снова
глумливо-пристальный поверженный ебач
и это слово.
Оно мне встретилось, когда пошла в менты,
у них на баннере и в ориентировке,
в ТЦ, на фитнесе, в салоне красоты,
в сортире, в банке и на остановке.
Оно везде уже преследует меня,
к тому же я теперь лишилась интернета,
чтобы погуглить там, что это за хуйня,
и нет ответа.
А в универе наш профессор-пидорас
набил его себе на лысине – на теме.
– что значит ваш партак и это слово «хармс»? –
пристала я к нему, но даже он не в теме!
Я в церковь кинулась: – что значит слово «хармс»? –
спросила у попа, махавшего кадилом.
И батюшка, икнув, сказал: – не хармс, а храм-с! –
и хрясь – мой лоб сплеча кадилом остудил он.
А мой прадедушка сказал: – вестимо, Хармс –
чугунный памятник, мужик на пьедестале.
Он это… призрак коммунизма – Карл Мархс,
но только буквы переставлены местами.
С утра звонок: с Али-Экспресс пришел заказ.
Впотьмах фонарик осветил полоской света
на черном пластике посылки слово «Хармс» –
белее белого печать по трафарету.
В тюке, что занял весь продавленный диван,
замотан в черный скотч мертвец окоченелый,
и знаю я: под черным коконом болван,
наоборот, лежит весь белый.
Как будто вмерзли в лед – два белых поплавка,
застрявшие во льду, его глаза пустые.
Мне кажется, его шевелится рука.
И вот уже в дверях менты и понятые.
Один сказал «капец». Другой сказал «не ссы».
Стоят и меж собой базарят по-простому.
Один другому говорит: – сюда идут хармсы!
Сюда идут хармсы – они подходят к дому.
Что в форме – разорвал покойнику трусы,
а двое подошли и с трупа сняли берцы.
Пробит последний час. Сюда идут хармсы.
Они стоят в дверях – а это хуже смерти.
Tuesday, April 10th, 2018
5:47 pm
КИШКА ТОНКА
КИШКА ТОНКА
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Бабушка в бесплатных газетах «Metro» или «Мой район»
прочла и осмыслила новую информацию:
теперь наркоту, как пенсию, домой несет почтальон
и раскладывает в подъездах, как предвыборную агитацию.
– Буду – шутит она, – спускаться вниз по утрам,
инспектировать, как Америка нам вредит.
Она считает, что все это устроил Трамп
и за каждым закладчиком через айфон следит.
Я, сидя напротив, давился драником и кивал.
Часов на пять готовился выйти в поле.
Вчера устал: на схрон ходил, фасовал,
а с утра пришлось светить своим рылом в школе.
Там изучают мои произведения по лит-ре.
Моя гипсовая башка стоит на шкафу: я классик.
Поэтому на меня всем похеру. Во дворе
нашей школы я делал кладЫ. От школы меня колбасит.
Стаж работы минёром скоро год – с того сентября.
Я теперь не очкую, как раньше, идя на дело.
А тогда Жуковского улицу, имени самого себя,
я с трудом осваивал, медленно, неумело.
Я по типу стажера еще разносил траву
и сосал иногда у старого пидораста.
Это автор книги «И Финн» и «Дорога в У»:
мне был нужен залог, чтоб не сдать свою жопу в рабство.
Нам, кладменам, вообще нельзя оставлять следов,
совмещать адреса и фото, сорить по впискам.
У меня сейчас полтора ненахода на сто кладов.
Я серьезный работник дипвеба с высоким риском.
Вот она эта улица имени самого меня.
У «Dead Poets» и «Tipplers» тусит дофига уродов:
вдохновляемая бархоппингом хипстерня.
Среди них процентов 70 шкуроходов.
Это самый шкурный район, но и я не прост,
шкуроходить сейчас способен любой ублюдок.
Шкуроходам я сам, в свою очередь, сел на хвост
и со свежеошкуренным квестом их сдал, как уток.
Перед этим я больше суток их пас, как бот,
на районе ходил без палева – без нагрузки –
и у них на глазах я кинул приманку в спот
на магнит в трубу у самых дверей кутузки.
Мусора на крыльце стояли, раззявив ртов,
и глядели не просто тупо, а с интересом,
получив неожиданный бонус на всех ментов,
принимая с доставкой на дом пехоту с «весом».
В идеале тут был бы к месту ментовский дрон
над ландшафтом, жирно удобренным мефедроном.
Позавчера я еще в Некросадике сделал схрон,
как портал к затаившимся за БКЗ районам,
где рулит в основном зашкварный дезоморфин.
И у школы, что в шаговой близости Некросквера,
постоянно тусит старый пидор, карелофинн,
чтоб дрочить на какого-нить юного пионера.
У меня имеется шанс отмотать назад,
где я, влюбленный поэт, прожигал золотые дни.
А всего-то и нужно: пожилому педриле подставить зад,
исполняя при этом «Боже царя храни».
Мало кто помнит, что, кроме тупых баллад,
оказывается, я автор вот этой самой хуйни!
Я, Василий Жуковский, басурмано-тульский бастард,
являюсь автором гимна «Боже царя храни».
Первая часть задачи, в общем, весьма проста,
тем более, с этим дядей имелся уже момент.
И ради телепортации в садике у куста
я намерен осуществить столь жабский эксперимент.
За похотливым геем я со всех ног бегу.
И вот, когда надо мною его затряслась башка,
выяснилось, что песню исполнить я не могу:
для этого у меня оказалась тонка кишка.
Monday, March 12th, 2018
1:43 pm
ФОНТАННЫЙ ДОМ
ФОНТАННЫЙ ДОМ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Не каждому дано дожить до наших дней.
А главное, ее бог миловал отсидкой,
а что жила в гостях, спала без простыней –
так то ж мура, родившись одесситкой.
Вон Сонька, ее клон, себя не бережет:
до самых не могу пропахшая кефалью,
обслужит весь Привоз за так и только ржет,
ну разве намекнет уважить марцефалью.
Жила бы вольной пьяницей, старухой Изергиль,
чем третьей лишней, нищенкой, постылой приживалкой.
И под окном не вертухай бы нарезал круги,
а полюбовник молодой давно убил бы палкой.
На востру палку насадив просоленное тело –
была бы вяленой она, худою, как камса –
воткнет копченою рукой в песок ее чучЕло –
и черным флагом на ветру заплещут волоса.
Перед финалом таковым все мерзости померкли,
включая то, что он обул сандали на носки.
Что вы хотели со шпаны: то ж не Исайя Берлин,
что у нее в гостях нассал в британские портки.
А вот что нам показывает следующий лист:
вот тут она уколется отравленной заколкой,
а там – гляди – дрочит на труп кудрявый лицеист,
в аллеях придушив ее вонючей треуголкой.
А здесь забрался к ней в печенки Доктор Зло,
чтоб заразить нутро микробом аэробным.
На рельсах смерть несет ей Царское Село,
гоня навстречу паровоз с гудком его загробным.
Исайя Берлин семь часов сидит сцепивши ноги,
но не нарушит ни за что английский политес.
Поскольку он аристократ, его понятья строги:
нельзя в сортир ходить в гостях у русских поэтесс.
Еще прочесть осталось ей пяток-другой поэм.
Утробным голосом гундя, занудным, монотонным,
она третирует его, а он и глух и нем:
свое желание поссать считая незаконным.
Девятый час уже пошел мучительных страданий.
Гундеж не прекращается. Уж близится заря.
Попав как кур в ощип на худшем из свиданий,
чуть жив заложник мочевого пузыря.
И луком жареным уже несет из коридора,
и слышно шарканье и чьи-то голоса.
И тут практически в минуте от позора
она пред ним свои раскрыла телеса.
И навалилась, тушею утюжа.
Не в силах выдержать шестипудовый груз,
несчастный лорд напрягся, но не сдюжил.
Короче говоря, произошел конфуз.
Как зомби встал с лицом растерянным и глупым
и кухонным ножом ударил ей в поддых.
И вот уже стоят над свежим трупом
квартальный с дворником и двое понятых.
С Фонтанки сквозь толпу домой с трудом пролез
Лев Гумилев, как лох, идя с авоськой жмыха.
– Вот нихуя себе, какой этногенез, –
промолвил он загадочно и тихо.
А тело грузное зарыли без затей
в могилу неизвестного солдата.
Теперь, какая лучшая из всех ее смертей,
уже не скажет ни один патологоанатом.
Friday, January 26th, 2018
3:22 pm
ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАСТ
ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАСТ
(из проекта "Учебник литературы для придурков")

Недолго бабушка лежала не дыша.
Она попала сразу прямо в ад –
я видел, как разверзлись кирпичи,
и гроб ее, подземным пламенем объят,
рванулся, как тротиловый снаряд,
и сотни бабочек взлетели из печи.
Из крематория я долго шел пешком
с заходом в магазин «Народная семья»,
стегая совести дразнящим ремешком
восторг по поводу свободного жилья.
Гляжу – у двери рядом с мусорным мешком
зачиллил бомж среди отбросов и тряпья.
И, окликая именем чужим,
– Володя, – говорит, – (а я Антон)
ты нарушал общественный режим,
спайсы курил, а это моветон,
теперь добро пожаловать в бомжи:
садись со мною рядом на картон.
Я сделал вид, что я тут ни при чем.
В замок вставляя ключ, стоял спиной.
Но дверь не смог открыть своим ключом.
Ее открыли изнутри: передо мной
с хозяйским видом – морды кирпичом –
семья чужая выросла стеной:
мужик с женой, за ними – сыновья,
две бабки, дочь-подросток с ДЦП
глядели молча исподлобья. Ну а я
тупил на трэш у них в своем шкафу-купе.
– Так это вы и есть – народная семья?
Папаша злобно буркнул:
– Полюбэ.

Я будто что-то потерял или забыл.
Сам для себя я стал бегущею строкой.
Я текст не догонял, но с ужасом вкурил,
что больше не было ни улицы такой,
ни дома, ни друзей и ни знакомых рыл.
И город тоже был фактически другой.
Я затусил с бомжом по имени Вован.
Мы шли за «Роллтоном» в «Народную семью».
И он, разворовшив свой грязный пакаван,
дает мне книгу про какую-то хуйню –
про что не понял. В этом я профан.
Поэтому я молча взял и не гоню.
На книге был портрет какого-то хмыря.
Так он насчет него мне ездил по ушам –
мол, это он, Вован. А мне до фонаря,
тем паче у бомжа давно потек крышак.
Отсутствует совсем, точнее говоря,
хоть он и не торчок и даже не дышак.
Но с автором, конечно, сходство налицо:
одутловатый дед – увы, не андрогин.
Но в старости и так все на одно лицо.
Наверное, я тоже стану вот таким
хвастливым петухом, который снес яйцо,
и мегаантисексуальным, как пингвин.
Когда я книгу эту страшную открыл,
оттуда вылетели бабочки толпой.
Едва отбился я от бабочкиных крыл,
зато прочел, кто я теперь такой:
все это время я с собой тусил и говорил:
я стал и тот старик, и парень, но другой.
И на обложке этой книги мой портрет –
походу книга, значит, стало быть, моя,
пусть и написанная около ста лет
назад, и бомж Вован – безумный нищий дед,
живущий у пухто «Народная семья» –
все это я один, все это тоже я.
Еще я педофил, маньяк и пидораст,
зато в своей среде я главный графоман.
Пусть наш с Набоковым разительный контраст
подчеркивает киберпанковский роман.
Я автор книги «Приглашение на каст»,
антиутопии про хронопартизан.
Я помню вкус бухла Агдам и Солнцедар
и съемную тоску стандартного жилья,
мой храм – где раздают просроченный товар,
отечество мое – народная семья.
Я написал романы «ПНИ» и «Скипидар».
Нажопов – новая фамилия моя.
Saturday, January 13th, 2018
4:17 pm
ТАГАНРОГСКИЙ СУХОВЕЙ
ТАГАНРОГСКИЙ СУХОВЕЙ
(из проекта «Учебник литературы для придурков»)

У программистов руки в жопе
не меньше, чем у слесарей.
Да не одна, а сразу обе.
Вчера пришел один еврей,
немолодой, уже за 40,
потел, пыхтел, писать мешал
и ретромузыкой «7-40»
полдня мне ездил по ушам.
Сказал, что вроде все настроил,
куда потыкать указал.
Я сразу, прыть свою утроив,
попер на Ладожский вокзал.
Едва в настроенном девайсе
я кнопку нужную нажал,
зажглась команда «раздевайся!»,
сверкнув с дисплея, как кинжал.
Новейшей технике подвластен,
разгенешился догола.
И тут же представитель власти
ко мне идет из-за угла.
Смурной урядник смотрит прямо
из-под фуражки до бровей.
И тут включается программа
«Икс» – «Таганрогский суховей».
Немедля формулы и теги
в обход маршрутов и дорог
на транскомпьютерной телеге
меня доставят в Таганрог,
родной, дореволюционный,
где всякий – грек или еврей.
Туда, где мне во время оно
через окно был виден рейд.
Где абрикосы розовеют,
сурки и суслики сипят
и веют ветры-суховеи
в ночных таврических степях.
Тотчас включились с монитора
полсотни планов Яндекс-карт:
склады, пакгаузы, конторы,
лабазы, бани и ломбард.
Я чую лавки бакалейной
колониальный пряный дух.
Но вдруг весь этот флер елейный
в моем сознании потух.
И никакой ретроспективы.
Сверкнули вспышки и круги,
мелькнули колбы и штативы,
и все – и жидкие хлопки.
Я понял: руки программиста
растут известно из чего.
Программа крякнула – зависла,
как дряхлой плоти естество.
И никаких телепортаций
в уездный край, в плюсквамперфект.
Но вместо моря и акаций
имелся скрытый спецэффект
в программе с кодовым названьем
«Икс» – «Таганрогский суховей»:
с двух рук интимное касанье
трэшпоэтессы Суховей.
Она, прижав к стене коленом,
меня сосет без лишних слов,
а я стою с обвислым членом,
смущаюсь – ибо не готов.
В «Порядке слов». Чужие лица
с Фонтанки смотрят сквозь стекло,
и расторопный Кияница
несет закуску и бухло.
И то сильнее, то слабее
она все мацает меня,
а я, как унтер-Пришибеев,
стою, молчание храня.
Обвис мой член, как из бумаги,
хотя она и так, и сяк.
Все это вирусы и баги –
технологический косяк.
Friday, January 12th, 2018
6:25 pm
БОЧКА
БОЧКА

Силясь вставить в мой рот пельмени,
крестная потчует небылицами:
– Смотри, как кушал дедушка Ленин! –
и представляет Ленина в лицах.
– Вот как кормили Ленина в Горках:
крестная, делая рот корытом,
метит в хлебало хлебною коркой:
– Вождь не собака, должен быть сытым,
чтобы работать мозгами и глоткою!
Под репродуктором кнопкой пришпилена
из «Огонька» репродукция с теткою.
Тоже, наверно, питалась усиленно.
– Видишь? Крамского портрет «Неизвестная»!
Это она покушалась на Ленина.
Ее посадили в бочку железную,
вокруг обложили соломой, поленьями!
– Чтобы зажарить для дедушки Ленина?
– Ложку за Берию, ложку за Ленина!
Ильич заступился, сказал, что не надо:
век ей стыдиться, до смерти страдая.
Пусть в бочке сидит посреди Ленинграда
и смотрит, как крепнет страна молодая,
как весело людям живется и сыто.
У всех под завязку еды и вещей.
Чтоб видеть приметы советского быта,
прорезали сбоку ножовкою щель.
– А где эта бочка?
– А вон, на Расстанной,
где очередь длинной стоит колбасой.
– Там дядя на рельсах валяется пьяный,
а рядом другой, почему-то босой.
На бочке написано: свежее пиво.
– Читать научилась, так рот разевай!
Толпа за окном заорала визгливо:
там дядь пополам перерезал трамвай.
В железной цистерне сидит кровопийца,
завидуя жизни советских людей.
Четыре обрубка на рельсах дымится –
кишки, потроха и обломки костей.
[ << Previous 20 ]
вгрибе   About LiveJournal.com